Воспоминания - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

услышали. Он говорил много и о многом, но без пафоса, без гражданской слезы, без скорби, без негодования. Перед нами был человек живой, веселый, жизнерадостный и необыкновенно привлекательный своею простотой и отсутствием претензий на роль «пророка» и «вождя». Сразу бросалось в глаза другое: живой ум, ясность мысли, огромный здравый смысл, добродушный юмор и невысказываемая, но как бы самоочевидная глубоко моральная сила души.

Он оказался человеком требовательным и настойчивым, но только его требования были более чем умеренные, — они были минимальные. Ни о каких жертвах, ни о каком долге перед народом, ни о каких подвигах не было и речи. А было вот что: надо внести свою лепту в дело развития украинского самосознания, которое следует очистить от консервативных и романтических элементов; надлежит связать украинское движение умов в России, — идти об руку с либералами-демократами, как Стасюлевич, Арсеньев, Пыпин, с радикалами (социалистами), как Михайловский и другие, а главное — возможно усерднее работать над созданием украинской просветительной и освободительной литературы. «Пишите статьи, брошюры, книги, — говорил нам Драгоманов, — чтобы написать хорошую популярную статью по тому или другому, вопросу (например, литературному, экономическому, политическому), вовсе нет надобности быть призванным писателем: для этого достаточно быть просто образованным человеком со смыслом в голове…» И я помню, как на собрании у Л. А. Смоленского Драгоманов поставил вопрос4 ребром: кто о чем и в какой срок напишет? Почти все с живостью откликнулись и разобрали темы, кто по истории, кто по экономическим вопросам, кто по литературе и т. д. Я сказал, что напишу о русских религиозных сектах. Напоследок Л. А. Смоленский обратился к своей супруге: «А ты, Леночка, возьмешься написать о чем-нибудь?» Елена Самойловна Смоленская, женщина с большим умом, по преимуществу критическим и скептическим, ответила так: «Ничего написать я не берусь; но я возьму на себя другую задачу, очень легкую: я обещаюсь, прочитать все, что вы напишете, — я уверена, что на это уйдет очень мало времени…» Это саркастическое заявление чрезвычайно понравилось Драгоманову. Он расхохотался своим веселым смехом, — а потом, два года спустя, в Женеве, юмористически вспоминал об этом эпизоде, ибо, как и следовало ожидать, ничего мы не написали и Елене Самойловне так и не пришлось читать наших- произведений на украинском языке…

В 1877 году летом я уехал за границу и на первое время поселился в Праге, предполагая заняться славянской филологией. Время было каникулярное, до начала занятий в университете было еще далеко, знакомых не было, кроме двух-трех. Я затосковал и решил съездить в Женеву к Драгоманову.

Будучи лично незнаком с ним (одесское знакомство с ним в Громаде было, так сказать, коллективное, а не индивидуальное), я, при моей застенчивости и неуверенности в себе, едва ли отважился бы на этот шаг, если бы не знал, что там же, в Женеве, и, по-видимому, у самого Драгоманова в доме живет мой товарищ по университету и по Громаде и приятель Феофан Александрович Василевский. Я написал ему о своем желании приехать и представиться Михаилу Петровичу.

Драгоманов встретил меня очень радушно и предложил остановиться у него в доме. Пробыл я у него, помнится, месяца полтора. За это время я глубоко привязался к нему лично и к его семье, и это чувство до сих пор живо в моей душе.

Когда, лет через двадцать после моей последней встречи с Драгомановым (в 1882 г.), я навестил в Киеве его вдову Людмилу Михайловну, — волнение, меня охватившее и чуть не разразившееся слезами, обнаружило всю силу очарования, связанного с воспоминаниями о Михаиле Петровиче и его семье…

Зимою 1877 года пришлось мне вторично побывать в Женеве, и я опять прожил с месяц у Драгомановых.

Разбираясь в своих впечатлениях от самой личности Михаила Петровича, я прихожу к выводу, что они всего лучше определяются словом «обаяние» и что это обаяние основывалось главным образом на действии психологических контрастов между его натурой и моей, при совпадении или общности умственных запросов, стремлений, симпатий и антипатий.

Политические, научные, литературные идеи Драгоманова гармонировали с моими, отличаясь ют последних лишь тем, что у него они были давно выработаны, а у меня находились еще в стадии первоначального развития. Все, что он высказывал печатно и устно, казалось мне как бы «моим», к чему я сам шел, что бродило в моем уме и чувстве и манило мою мысль. Его взгляды, его симпатии и антипатии, его интеллектуальные вкусы не вызывали во мне никаких возражений, никакого, ни сознательного, ни подсознательного протеста. Не могу припомнить, чтобы какая-либо мысль пли какой-либо отзыв Драгоманова отражались во мне, столь для меня характерным в случаях коренного психологического расхождения, приступом меланхолического раздумья. Я вообще не «спорщик», но мог бы вообразить себя спорящим по тому или иному вопросу с кем угодно, но только не с Драгомановым. Что касается собственно моральных запросов и принципов, то брошюра Драгоманова «Чистое дело требует чистых средств» объяснила мне и отчетливо формулировала то, что бродило и накипало у меня самого, в моем еще не установившемся нравственном сознании.

При таком почти полном или казавшемся полным совпадении мыслей, чувств, настроений, коренная противоположность натуры Драгоманова моему душевному укладу проявляла для меня особливую притягательную силу. Меня пленяло то, что он совсем не такой, как я, совсем другой человек. Моя вялость, медлительность, род «обломовщины» представляли вопиющий контраст его живости, бодрости, неугомонной деятельности. Мой меланхолический темперамент резко выступал в свете его яркой жизнерадостности. Некоторая мне свойственная замкнутость и, в частности, молчаливость, недостаток экспансивности, как я думаю, должны были казаться Михаилу Петровичу чертами странными и едва ли приятными: уж очень противоречили они его открытому нраву, его общительности и разговорчивости. Помнится, кто-то передал мне его добродушно-ворчливое замечание обо мне: «Что же он все молчит?» Но для меня получался как раз обратный эффект: я любовался указанными чертами Михаила Петровича, они чрезвычайно нравились мне, — его разговор, всегда интересный, его милые шутки, его словечки, его смех околдовывали меня. Это «колдовство» не уступало даже тому, какое — позже — я неизменно ощущал в обществе Максима Максимовича Ковалевского.

Есть натуры, которые надолго, иногда на всю жизнь, остаются неясными, загадочными даже для близких, для «своих». Драгоманов, как и М. М. Ковалевский, не принадлежал к этой категории. Это была натура ясная, — если можно так выразиться, прозрачная. Умственные и моральные основы его личности обнаруживались в его словах и делах непроизвольно, отчетливо и просто, — я сказал бы: даже наивно. Глубокая искренность и редкая честность души были у него чертами, бьющими в глаза. Ничего он не утаивал и не затаивал, — его