Христианское учение о спасении - Евгений Александрович Жуков

том, чтобы всему этому быть одним, так что видящему уже не распознать ни чем он видит, ни на что смотрит, ни что это все такое, кроме только того, что он стал светом и видит свет, отличный от всякой твари» (Триады в защиту священнобезмолвствующих. 2. 3. 35[48]).

Иосиф Хаззайя:

«Ибо когда его [ума] духовная составляющая поглощается оной сокровенной славой созерцания Святой Троицы, никто там не в состоянии отличить свою природу от оного святого света» (О молитве в месте ясности. 14[49]).

Сахдона (или Бар Сахда) (VII в.), епископ Махозе д’Ареван в области Бет-Гармай в Персии.

«Когда взор телесного ока очищен и его свет смешивается с сияющим блистанием солнца, он видит его самое в его свете; так и когда сердце очищено, и озаряется око его ведения, и свет его взора смешивается с сущностным блистанием Духа Божия, оно видит духовно великое Солнце правды и услаждается Его красотой в благодатном сиянии духовных лучей, изливающихся свыше» (Книга совершенства. 2. 8. 56[50]).

Этот небольшой обзор показывает нам, что в результате всех вышеописанных психотехник адепты совершенно разных мистических систем приходят к одному и тому же опыту слияния, растворения и смешения. Но в исихазме был предложен изящный богословский выход, чтобы это смешение не приводило к появлению еще одного Бога по сущности, были введены энергии. Человек становится Богом с большой буквы, но Бог по сущности остается Сверхбогом, Сверхбезначальным. Вы сами можете судить: имеет ли это какое-то отношение к христианству. Я посвятил несколько лет не только теоретическому изучению этого вопроса но занимался сам и Иисусовой молитвой с наставниками на Афоне и восточной мистикой. Поэтому я прекрасно знаю плоды этой православной «решимости». Мое исследование «Вечерний свет» в 5 томах можно найти на сайте Фонда переводов христианского наследия[51].

Церковь Христова стоит не на человеческой решимости, но на крови и праведности Агнца. Не человеческая воля, но Божественная благодать – краеугольный камень спасения. Не наш выбор, но Его избрание – основание нашей надежды.

Утверждение, что спасение зависит не от воли Бога, а от нашей решимости, не просто ошибочно – оно кощунственно. Оно отвергает крест, перечеркивает благодать, делает Христа лишь примером, а не Спасителем. Оно превращает христианство из религии Божественного снисхождения в систему человеческого восхождения. И в конечном счете воздвигает на месте распятого Спасителя нового идола – человеческую волю, увенчанную венцом самообожения.

Вот еще классика православия:

Исаак Сирин:

«Если человек говорит, что лишь для того, чтобы явлено было долготерпение Его, мирится Он с ними здесь, с тем, чтобы безжалостно мучить их там – такой человек думает невыразимо богохульно о Боге, в соответствии со своим ребяческим сознанием: он отнимает у Бога Его доброту, благость и милосердие – то, благодаря чему Бог на самом деле терпит грешников и злодеев. Такой человек приписывает Ему страстность – будто Он не согласился на их мучение здесь, так как уготовал им более тяжкое зло в обмен на кратковременное терпение. Такой человек не только не приписывает Богу что-либо правильное и достохвальное, но клевещет на Него» (Второе собрание. 39. 2[52]).

Вероятно, и Павел богохульно клеветал о Боге: «Что же, если Бог, желая показать гнев и явить могущество Свое, с великим долготерпением щадил сосуды гнева, готовые к погибели, дабы вместе явить богатство славы Своей над сосудами милосердия, которые Он приготовил к славе» (Рим. 9:22–23).

Православный ответ православным

Однако не все православие может правильно: отождествить себя с этим платоническим наследием. Богословы конца XIX – начала XX века, получившие неплохое по российским меркам богословское образование, во многом соглашались со своими именитыми коллегами и монументальными трудами на Западе. Вот, что пишет насчет теорий «Бог есть только любовь» митрополит Вениамин (Федченков):

«Эта точка зрения (о гневе, примирении, искуплении и проч. – Е. Ж.) рациональному мышлению казалась непостижимой по существу, ибо переносила сущность дела Спасителя в тайны Божественной жизни Пресвятой Троицы; а главным образом, она “возмущала” моральное чувство своею видимою элементарностью и несогласием с представлением о Боге как “Любви”. Поэтому явилась нравственно-психологическая теория, которая (если ее брать в чистом виде) переносит центр спасения в самого человека, в его нравственно-психологические переживания» (Письмо архиепископу Феофану (Быстрову) [53]).

И далее: «Потому явилась точка зрения онтологическая, особенно излюбленная новыми философами. Она переносит центр в дело Господа Иисуса Христа, в существенно-важное значение именно Его дела, Им и в Нем совершившегося. И в этом отношении она несколько будто бы сближается с так называемой юридической теорией. Но разница в том, что онтологисты, – исходя (как мне кажется) из той же (только более скрытой) идеи о “рациональном” (будто бы) уяснении догмата, с одной стороны, и из желания установить спасение и на деятельности самого же человека (как и в нравственно-психологической теории), – они переводят центр тяжести главным образом в человеческую природу Господа Иисуса Христа, в факт Боговоплощения, как начала богочеловечества всего человеческого рода. Отсюда у них выдвигается Воплощение, но меркнет дело “Креста” (от Назарета до Голгофы), не говоря уже о мнимости “объяснения”, а потом и об неудовлетворительности его; ясно видно, что эта точка зрения находится в противоречии не только с юридической теорией (ими поносимой не меньше психологистов), но, главное, и с изначальным учением Слова Божия и Церкви о центральном значении “Креста” и “Жертвы” в деле Господа Иисуса Христа» (Письмо архиепископу Феофану (Быстрову)[54]).

Книга митр. Вениамина «Об Искуплении» родилась из переписки с архиепископом Феофаном (Быстровым), который в середине 20-х годов написал критический доклад об учении митрополита Антония (Храповицкого) о догмате Искупления. Не буду вдаваться в подробности, отмечу лишь то, что Православная Церковь когда-то имела архипастырей, которые могли богословствовать, а не заниматься диссертациями на тему «Положение русского духовенства перед первой мировой войной». С другой стороны, показательно, что эта полемика о сотериологии высветила крайнюю недостаточность и несистематичность учения о спасении в православной традиции. В то время как западное богословие, от Ансельма Кентерберийского до Фомы Аквинского и реформаторов, последовательно разрабатывало детальные сотериологические концепции, Восточная Церковь ограничивалась фрагментарными высказываниями, часто взаимно противоречивыми. Конечно, в православных катехизисах и догматиках учение о спасении присутствовало, но без той систематической глубины и терминологической точности, которые были достигнуты на Западе. Эта сравнительная размытость и несистематичность сотериологической рефлексии создавала питательную среду для проникновения в православное богословие элементов, противоречащих библейскому свидетельству.

Призрак «чистого богословия»

Последовательное искажение библейского образа Бога не происходит мгновенно. Подобно медленному яду, проникающему в кровь богословской традиции, это искажение разворачивается через века,