Христианское учение о спасении - Евгений Александрович Жуков

ни сущее не может познать Его в Его бытии, ни Он не познает сущее и бытии сущего, поскольку для Него не существует ни слов, ни наименовании, ни знаний; Он ни тьма, ни свет, ни заблуждение, ни истина; по отношению к Нему совершенно невозможны ни положительные, ни отрицательные суждения, и когда мы что-либо отрицаем или утверждаем о Нем по аналогии с тем, что Им создано, мы, собственно, ничего не опровергаем и не определяем, поскольку совершенство единственной Причины всего сущего превосходит любое утверждение и любое отрицание, и, обобщая: превосходство над всем совокупностью сущего, Того, Кто запределен всему сущему – беспредельно» (О таинственном богословии. 5[66]).

Свидетельства древней Церкви

Антоний Великий

Среди текстов, приводимых православными защитниками представления о Боге как «только любви», весьма популярна цитата из сочинения «О доброй нравственности и святой жизни», включенного в «Добротолюбие» под именем Антония Великого. Эту цитату повторяют в своих книгах и А. И. Осипов, и А. Каломирос. Современные ученые считают, что сочинение, из которого взята цитата, было написано вовсе не Антонием, а неким византийским любителем греческой философии[67]. Однако, поскольку среди православных поклонников «Добротолюбия» высказывание считается авторитетным мнением «отца монашества» Антония Великого, то и я, не вдаваясь в вопрос авторства, буду рассматривать его как текст Антония.

«Бог благ, бесстрастен и неизменен. Те, кто считают разумным и правильным утверждать, что Бог не изменяется, вполне могут спросить, как в таком случае возможно говорить, что Бог радуется о тех, кто праведен, являет Свою милость тем, кто чтит Его, и, напротив, отворачивается от злых и гневается на грешников. На это нужно ответить, что Бог не радуется и не гневается, так как и радоваться, и гневаться – это страсти. Он также не может быть подкуплен делами тех, кто чтит Его, ибо это означало бы, что Он чувствителен к удовольствию. Неправильно думать, что Божество испытывает удовольствие или неудовольствие по человеческим меркам. Бог благ, и Он всегда дарует только благословение и никогда не причиняет вреда, всегда оставаясь неизменным» (Наставления о доброй нравственности и святой жизни. 150[68]).

То есть, Бог как солнце ровно и ясно светит на всех, только человек может то отворачиваться, то поворачиваться к Богу. Прекрасно. Но зачем Голгофа? Уже пять тысяч лет всякие аскеты Востока научились прекрасно поворачиваться к Богу, как и Антоний Великий и его коллеги, как я показал выше на примере Григория Паламы.

Лактанций

А вот, что пишет о таком понимании Бога латинский христианский апологет III века Лактанций:

«Со второй ступени падают те, кто, хотя и знают, что существует один Высший Бог, все же, захваченные философами и плененные лживыми доводами, думают о том Единственном Могуществе иначе, нежели требует истина. Они либо не знают, что Бог не имеет никакой наружности, либо полагают, что Им не движет никакая страсть, так как всякая страсть является проявлением слабости, которая чужда Богу… В самом деле, некоторые говорят, что Он ни к кому не благосклонен и ни на кого не гневается, но, безмятежный и спокойный, наслаждается благом Своего бессмертия. Другие же отнимают у Бога гнев, а оставляют только благость, поскольку природа, проявляющаяся в высшей добродетели, как не должна быть враждебной, таки обязана быть благодетельной…

Следующее положение принадлежит школе Эпикура: Богу чужды и гнев, и милость. В самом деле, поскольку Эпикур считал, что Богу чуждо совершать зло и причинять вред, что по большей части происходит из страсти гнева, то он отнял у Бога также и милосердие. Ибо видел, что из этого следует: если бы Бог имел гнев, то обладал бы и милосердием… Ведь первое положение состояло в том, что гнев не пристоен Богу. Поскольку же тому [философу] это показалось верным и неопровержимым, он не мог избежать следствия, так как после устранения одной страсти сама необходимость требовала отнять у Бога и все прочие. Ведь кто не гневается, тот, как бы то ни было, не движим и милосердием, которое является противоположностью гнева. Если же в нем нет ни гнева, ни милосердия, то нет ни страха, ни радости, ни скорби, ни сострадания. Ведь у всех страстей один смысл, одно побуждение, которое не может быть свойственно Богу. Если же в Боге нет никакой страсти, поскольку все, что подвержено страстям, является слабым, то в Нем нет ни забот ни о чем, ни провидения…

Считается, что стоики и некоторые другие [философы] думали о Божестве несколько лучше. Они говорят, что в Боге есть благость, но нет гнева. Весьма приятное и популярное утверждение, что Богу не свойственна эта душевная слабость, чтобы можно было подумать, будто кем-то бывает раздражен Тот, Кто раздражаться не может, что это спокойное и святое могущество может возбуждаться, приходить в замешательство, неистовствовать, что свойственно земной слабости. Ведь гнев является возбуждением и расстройством ума, которое чуждо Богу. Ибо если даже человеку, который единственный является разумным и серьезным [животным], гнев не приличествует, поскольку, проникая в чью-то душу, словно свирепая буря, он вызывает такие волнения, что меняется состояние ума, загораются глаза, начинают дрожать губы, заплетается язык, скрежещут зубы, лицо попеременно то покрывается пурпуром, то бледнеет, то насколько менее приличествует Богу такая мерзкая перемена?

Стало быть, суждение тех, кто присваивают Богу одно и лишают Его другого, является не менее пустым и ложным, чем мнение тех, забирают у Бога и то и другое. Но эти [стоики], как мы показали, не совсем не правы, но они оставляют [за Богом] ту из двух [страстей], которая лучше. Те же [эпикурейцы], которых побуждает сущность и истина этого довода, приняв целиком ложное мнение, впадают в полное заблуждение.

Если же то, что было сказано, как мы выявили, ложно, остается то последнее утверждение, в котором только и может пребывать истина и которое никогда не высказывалось философами и никогда не защищалось [ими], а именно, что Бог гневается, поскольку движим милосердием» (О гневе Божием. 2. 5, 7–8; 4. 1, 10–12; 5. 1–3, 15; 6. 1[69]).

Два голоса звучат сквозь пространство веков – Антоний Великий и Лактанций. Один воспевает бесстрастное совершенство Божества, другой страстно защищает Божественные страсти. В этом противостоянии определяется не просто богословская деталь, но сама сущность христианского понимания Творца.

Антоний Великий рисует перед нами образ Божества, бесконечно удаленного от человеческих тревог: «Бог не радуется и не гневается, так как и радоваться, и гневаться – это страсти». В этих словах слышится не столько голос пророков Израиля, сколько безмятежность буддийской нирваны. Неизменное солнце