Побег из Собибора - Ричард Рашке

Он верил, что обладает особой внутренней силой. Поэтому когда Френцель подошёл к нему, Тойви впился в него глазами и сконцентрировал всю свою внутреннюю энергию на этом холодном, бесстрастном лице. «Выбери меня! — молча кричал он эсэсовцу. — Выбери меня!»　

«Ты, — сказал ему Френцель. — Кто ты?»

Тойви не отвечал и продолжал спокойно и уверенно смотреть на лицо нациста.　

«Выходи, — сказал Френцель. — Будешь чистить мне обувь».　

Когда Тойви увидел, как сначала его мать, а потом и отец с братом ушли через большие ворота, у него не было ни слёз, ни злобы, ни радости от того, что его выбрали. Полное оцепенение. И только подсознательно он ощутил, что эта загадочная внутренняя сила в очередной раз вытащила его из беды.　

Как и Шломо, который был на год старше его, Тойви убегал из дома, чтобы не попасться нацистам. Осенью 1942 года, когда Ян Карский рассказывал в Лондоне о Белжеце и Собиборе, Тойви ехал в поезде в Венгрию по документам на имя Владемара Пташека. Когда поезд проходил мимо Белжеца, поляки в вагоне наглухо закрывали окна, чтобы не чувствовать страшного запаха. Тойви видел пламя, поднимающееся над сосновым лесом. Он знал, что это.　

Украинцы обратили на него внимание, когда поезд был в пяти километрах от венгерской границы. Его отвели в полицейский участок на вокзале и приказали снять штаны. Когда они увидели, что он еврей, его бросили в тюрьму дожидаться ближайшего поезда в Собибор.　

Тойви знал, что евреев с признаками тифа посылают в госпиталь через дорогу от тюрьмы. Он набил термометр до температуры 40 градусов и чуть не до крови расчесал себе грудь чтобы на ней появились красные пятна, первый признак тифа. Тюремный медик направил его в госпиталь, где в одной палате с ним лежали ещё девятнадцать мужчин с высокой температурой. Через пару дней у Тойви на груди появились настоящие красные пятна.　

Однажды, когда Тойви уже почти терял сознание, гестапо приказало вывести всех больных на покрытый снегом двор. Понимая, что это не к добру, Тойви спрятался под кровать. Через несколько минут он услышал во дворе выстрелы.　

Врач, который нашёл его под кроватью, пожалел мальчика и перевёл его из «тюремной» палаты в обычную. Когда Тойви стало лучше, он нарисовал на лацканах своего пиджака знаки свастики и забрался на поезд, предназначенный только для немцев. Как и Шломо, он очень скучал по своим родным и решил добраться до Избицы. Через три недели он уже ехал в товарном вагоне в Собибор.　

На первое время Тойви взял под своё крыло приятель ещё с довоенной жизни в Избице. Его отец был одним из трёх еврейских врачей в Собиборе. Он объяснил Тойви все лагерные правила и порядки, научил, кого и чего следует остерегаться. Он приносил ему хлеб и колбасу до тех пор, пока Тойви не научился воровать сам. Он познакомил его со своей подружкой и после работы они часами сидели около бараков и разговаривали. Потом он очень осторожно рассказал Тойви о том, что произошло с его родителями и братом после того, как они ушли через ворота и о том, что это неизбежно и для них самих, если не сегодня, то завтра.

Когда он увидел, что Тойви всё хорошо понимает, мальчик из Избицы поступил так, как поступают хорошие родители, он выпихнул его из гнезда и велел летать самому. Каждый в Собиборе знал это правило. Друзья могут помогать тебе, если у них достаточно эмоциональных сил. Они могут помочь тебе, если это не ставит под угрозу их собственные жизни. Но, в конце концов, ты сам должен противостоять немцам и украинцам. Никто из друзей не может выживать за тебя. Несмотря на все ужасы, о которых рассказал приятель, Тойви никогда не сомневался что он выживет, он просто не мог представить себя мёртвым. «Я здесь, — говорил он себе. — И если это происходит в Собиборе, значит, я должен делать только одно — жить и уцелеть».　

Хотя Тойви уже почти четыре года прожил под немцами, он всё ещё оставался робким и наивным, и ему было трудно приспособиться к лагерным условиям. Когда он слышал, как некоторые узники вроде Шломо начинали ругаться или кричать, он старался уйти подальше от них. К тому же Тойви вступил в период половой зрелости. Он никогда не знал девочек. В Избице у него была одна знакомая, и однажды он даже дотронулся до неё под столом, когда они на кухне играли в шахматы, но у него не хватало смелости пойти дальше.　

В Собиборе Тойви чувствовал себя одиноким. Он переживал, что остался без родителей и особенно без брата, которого всегда считал для себя образцом. Но разум не разрешал ему вызывать в памяти их лица, чтобы ещё больше не обострять чувство потери. Он не нашёл для себя никакого общения, которое могло бы хоть как-то заменить ему семью и был слишком робким, чтобы активно искать его. Ему не хватало любви и дружбы, но и то и другое было трудно найти там, где страх смерти заглушал все остальные эмоции. Однажды он познакомился с двумя сёстрами-близняшками из Голландии и вечерами мог посидеть с ними. Они рассказывали друг другу об Амстердаме и Избице, и временами Тойви хотелось поцеловать одну из них.　

Тойви был застенчивым и одиноким, но далеко не глупым. В некотором смысле Собибор был для него безопаснее Избицы. Если бы нацисты не схватили его, он бы остался в гетто один. Как он мог там выжить? Поляки убили бы его или сдали бы немцам. Если бы он убежал в лес, безоружный, как бы он мог продержаться там больше, чем одну неделю? В Собиборе он был не один. Здесь он точно знал, кто его враги. И он не мог представить, что у него нет шанса уцелеть.　

Тойви довольно быстро решил для себя задачу, что нужно делать, чтобы остаться в живых. Он заметил, что все узники делятся на три класса. Основная часть, работяги, выполняет самый тяжёлый труд под постоянным наблюдением немцев, украинцев и капо. Они легко заменяемые и одураченные. Они не могут воровать еду и с каждым днём слабеют. И чем хуже они себя чувствуют, тем больше рискуют совершить ошибку или просто вызвать неудовольствие нацистов.　

Потом были евреи на специальных работах, такие как Джозел. Они ухаживали за огородами, кормили гусей, чистили лошадей. Их тоже можно было легко заменять, но у них было больше свободы и меньше надсмотрщиков, у них было больше возможностей украсть