Балканы - Даниил Сергеевич Калинин

Неожиданно поймал себя на мысли, что понял одну не самую очевидную причина того, почему Русская императорская армия так быстро потеряла боеспособность после отречения Николая II. И почему наши солдаты лезли брататься с немцами — либо же массово бежали в тыл, порой в составе снявшихся с фронта частей.

А ведь все на самом деле просто — у большинства мобилизованных уже есть семьи. Да, их мобилизуют, потому как они прошли действительную военную службу и находились в запасе — с точки зрения государства все справедливо. Но что должен думать мужик-крестьянин или простой рабочий, когда его отрывают от семьи? Кстати, понятие «многодетности» здесь вряд ли как-то соотноситься с отсрочкой по мобилизации — ведь сейчас большинство мужиков многодетные! И у каждого душа болит по семье; более того, большинство солдат понимают, насколько сложно придется родным без рук кормильца… Хотя семьям мобилизованных и обещана компенсация в виде денежного довольствия на еду — но что, мало ли у нас в стране воров и лжецов среди чиновничьей братии?

Было, есть и будет?

Ну, и про чувства — может, мужики образца 1914-го года и куда «грубее» духовно (хотя оттого же они психологически крепче). Однако же муж и отец не может не любить своих детей, не может не быть привязан к своей семье. Разрыв с близкими, когда не знаешь вовсе, вернешься ты, или нет, увидишь родных, или нет…

Или эта пыльная дорога есть прямой путь в один конец?

В общем, этот разрыв всегда очень тяжело принимается — и потому не стоит думать, что эти самые мужики рвутся в бой, надеются показать себя, совершить подвиг… Да, есть присяга, и есть еще у людей вера в Бога — и в помазанника Божьего, царя. Есть у мужиков также и чувство плеча товарища, и родство с воинским коллективом — а заодно и страх перед кулаком унтера, перед офицером! Ну и характер, и честолюбие конечно, также имеются…

Георгиевским кавалером втайне мечтает стать каждый!

Но при прочих равных такие мужики-солдаты постараются поберечь себя — и сохранить жизнь для семьи, для родных. Они очень легко (и отчасти справедливо) оправдают выбор сдаться в плен тем простым фактом, что семья ждет отца живым — и что семье будет ой как тяжело выжить на земле без рук кормильца…

Для сравнения, Великую Отечественную выиграли молодые. Призывали, понятное дело, всех подряд — но с каждым годом воевало все больше вчерашних пацанов, пошедших на фронт в семнадцать лет. Кто-то добровольцем, а кто-то бежал с заводов, от каторжных условий труда — где ночевали порой у станков. Кроме того, старшие возраста крепко повыбьют в первые два военных года… Это не хорошо и не плохо, это данность Великой Отечественной — когда призывали тех, кто еще и в армии толком не служил.

Просто потому, что призвать-то было больше некого…

Но эти самые пацаны в подавляющем большинстве своем не успели создать семьи, не успели завести детей. У них не было людей, ради кого они сознательно хотели бы сберечь себя, перед кем они чувствовали бы ответственность за собственную жизнь… Зато они пребывали в том возрасте, когда еще веришь в собственное бессмертие — убьют завтра Петю, Васю, Вову или Колю, всех вокруг меня убьют! Но именно меня пуля пока что не возьмет, я еще поживу… Плюс у молодых куда сильнее потребность проявить себя, показать себя, завоевать уважение окружающих.

Ну и понятно, конечно, что шла уже совсем другая война — и речь была не о каких-то там погромах в далеком польском Калише.

Речь шла о тотальном уничтожении русского народа. И вчерашние пацаны очень четко поняли это за первые два военных года… Но не дай Бог, чтобы для русских пацанов вновь настало время, когда подобные бедствия станут их главной мотивацией идти убивать — и умирать!

— У любой дороги есть свой конец, братцы. Идем и идем — немцев не видать, и пули над головами не свистят, и снаряды не рвутся… А вечерком — пшенный кулеш. Так что зря вы жалуетесь.

— Так точно, ваше благородие! А уж ежели еще и фольварк какой попадется на привале…

— Молчи громче, Соловей!

Миша Буркин коротко и жестко осадил нашего главного песенника; у унтера хорошо поставлен злой и властный рык — словно у сердитого бульдога! Но Хабаров хоть и осекся, однако глаза его заговорщески сверкают — да и улыбка до ушей…

Ну, еще бы. Я своих солдатиков давно уже «купил» — с потрохами! А дело было так — на очередном привале наша рота встала неподалеку от помещичьей мызы, фольварка. Добротная такая усадьба с каменным домом, яблоневым садом и крепкими хозяйскими постройками; сперва я послал туда Буркина с десятком бойцов — узнать, можно ли что купить у местных из провизии, да заодно прихватить лопат под расписку.

Расписки, конечно, есть просто бумажки — но польские крестьяне (а их здесь довольно много!) готовы поделиться шанцевым инструментом… Особенно, когда мы уже за деньги покупаем у них крупы, яйца, сало и сливочное масло. Причем покупаем это, скидываясь всей полуротой — включая и унтеров, и меня самого… И мой вклад каждый раз втрое больше, чем у простых бойцов.

Это, кстати, была первая ступень расположения людей к себе — ведь с провизией на марше, увы, не очень. Тылы ожидаемо отстали, а с ними и положенная бойцам тушенка, и прочая обязательная снедь… Поляки, кстати, настроены вполне дружелюбно — и цену не ломят; зато немецкие крестьяне каждый раз пытаются «съехать»: то языка «не понимают». то ссылаются на то, что все запасы провизии вывезли в города с началом войны.

Ну да, ну да — вывезли… С армейских складов и складов обеспечения — возможно. Но самим-то крестьянам жрать что-то ведь надо? Хитрят немцы, ой хитрят…

Их бы взять, да потрясти хорошенько, этих вежливых германских земледельцев — «не знающих языка и не понимающих, что говорят им русские зольдаты»! Но стоило мне о том лишь заикнуться, как непосредственное начальство в лице педанта Самойлова посмотрело на меня таки-и-им красноречивым взглядом…

«Что вы говорите, это же мародерство, порочащее честь мундира русского офицера! Это военное преступление!»…

На мое короткое замечание, что военных преступлений господин капитан еще не видал, а честь мундира русского офицера порочит тот факт, что его солдаты ложатся спать голодными — на это замечание Самойлов ответил едва ли не матом. Ну, наш чистоплюй сдержался, конечно — но