Очень приятно, Царь! Добавки - Евгений Бергер

панцири отдали огню всё, что могли, Ирина-сан плеснула на сковороду щедрую порцию сухого белого вина, и оно почти мгновенно превратилось в облако пара, забирая со дна все припёкшиеся соки. Затем — ложка томатной пасты для глубины цвета, немного воды, и вся эта роскошь перекочевала в кастрюлю, где ей предстояло томиться, отдавая бульону всю свою душу.

Помешивая содержимое деревянной ложкой, я смотрел, как жидкость медленно окрашивается в цвет закатного неба. Подобные блюда были не только про вкус. Они включали в себя чудесную эстетику и визуальную красоту.

— А у соседей-то без огня обходятся. — подметил Колян, переводя взгляд с одного стола на другой: — Никита с Олесей вообще ничего не варят. Одна нарезка да заправка.

— Тар-тар — это про чистоту и лёгкость. — со знанием дела кивнул Тимур: — Ничего лишнего, только продукт и то, что его подчёркивает. Тоже, между прочим, высший пилотаж. Ошибёшься с пропорцией — и всё. Вкус развалится.

Никита будто услышал и картинно поднял над столом крохотную пиалу с заправкой, поболтал ею на свету, принюхался, добавил ровно одну каплю юдзу, и удовлетворённо прикрыл глаза. Затем он полил этой янтарной жидкостью гору кубиков ама-эби. Олеся принялась вымешивать тар-тар настолько нежными движениями, что не верилось, будто эти же руки минуту назад свирепо строгали креветок.

— Момент истины… — пробормотала роковая блондинка, пробуя тар-тар на кончике ложки. Лицо её на секунду замерло, а потом расплылось в непроизвольной, совершенно счастливой улыбке: — О-о-о. Это… это хорошо. Это очень хорошо!

— Не понимаю твоего удивления. — хмыкнул Никита: — Мы же лидеры сообщества исследователей современной японской кухни.

На нашем столе тоже наступал решающий этап. Бульон из панцирей протомился, и Ирина-сан процедила его через мелкое сито, безжалостно отжимая из гущи каждую каплю драгоценной эссенции. То, что осталось в кастрюле после отжима, она отправила обратно на огонь — увариваться, густеть, концентрироваться, пока соус не приобрёл ту тягучую бархатистость, от которой ложка покрывается ровным блестящим слоем.

— Попробуй! — велела она.

Один глоток — и я на мгновение забыл, где нахожусь. Вкус был не просто ярким, а оглушительным: сладость креветки, помноженная сама на себя раз десять. Глубина обжаренного панциря, мягкость чеснока и шалота, лёгкая кислинка вина — всё сплеталось в единое, плотное, почти материальное ощущение моря, застывшего на языке. Такой вкус не забывается. Он поселяется где-то в памяти и потом всплывает в самые неожиданные моменты жизни.

— Ну как? — спросила Ирина-сан.

— Это несправедливо по отношению к остальным блюдам мира… — честно ответил я.

Ирина-сан радостно улыбнулась.

Теперь оставалось главное. На гарнир мы решили сделать лингвини. С итальянского это переводится, как «язычки». Это такой вид пасты в виде длинных тонких лент.

И она уже дошла в подсоленной воде до той самой упругости, которую итальянцы называют альденте. Я перебросил пасту прямо в сковороду с соусом, добавил половник крахмалистой воды из-под варки, и мы с Ириной-сан принялись вымешивать, покачивая сковороду, пока каждая лента не пропиталась восхитительной ярко-оранжевой эссенцией моря.

— А теперь — феерия! — произнесла Ирина-сан почти торжественно.

Сняв сковороду с огня, она дала пасте пару секунд остыть, чтобы жар не убил нежность сырой креветки, а затем мы уложили сверху те самые перламутровые тела ама-эби, что дожидались своего часа на льду. Контраст горячего и холодного, приготовленного и сырого, концентрированного соуса и первозданной чистоты креветки — вот в чём была вся идея нашего блюда.

За соседним столом всё тоже подошло к финальной стадии. Олеся с почти хирургической точностью выкладывала тар-тар в круглую форму, утрамбовывая ложкой, а затем осторожно снимала кольцо. На тарелке остался идеальный цилиндр из розовых кубиков, увенчанный перепелиным желтком. Никита рассыпал вокруг тонкую стружку чего-то зелёного, а затем добавил несколько икринок тобико, брызнувших оранжевым, и отступил на шаг, любуясь своим произведением искусства.

— Готово! — объявил он. Я услышал в голосе Никиты неприкрытое торжество.

— И у нас готово. — отозвалась Ирина-сан, ставя нашу тарелку на поднос.

Обе команды одновременно двинулись к судейскому столу. Колян и Тимур выпрямились на своих местах, и лица их приобрели оттенок максимальной серьёзности. Похоже, что ребята окончательно вжились в роль арбитров.

— Что ж… — взволнованно вздохнул Колян: — Дегустацию начнём с тар-тара. Холодная закуска, как никак.

Тимур с осторожностью взял ложку и зачерпнул кусочек тар-тара вместе с желтком и отправил в рот. Что произошло дальше, я запомнил на всю жизнь: по всегда спокойному и уверенному лицу Бедова разлилось выражение почти неприличного блаженства! Невероятно…

— О-о-ох… — простонал он: — Это… как? Как это вообще возможно? Оно тает… Оно просто тает во рту и оставляет после себя сладость. И эта кислинка позади… Она словно внезапный звон в финале симфонии. Никита, ты настоящее чудовище!

— Рад слышать. — самодовольно улыбнулся Никита.

Колян не отставал. Зачерпнув свою порцию, он прожевал её с видом дегустатора столетнего вина, и брови его поползли вверх, будто пытались сбежать со лба.

— Желток связывает всё воедино… — пробормотал он, облизывая ложку и изо всех сил стараясь поддерживать образ серьёзного арбитра: — Он делает вкус кремовым… Обволакивающим. А юдзу не даёт ему раствориться в приторности. Он буквально держит вкус в тонусе. Это… чертовски хорошо. Тимур, запиши: тар-тар — эталон! Просто эталон.

Олеся стояла, скрестив руки на груди, и на её лице сияло торжество, а Никита выглядел так, словно уже отдал приказ своим людям на слежку за мной.

Ирина-сан рядом со мной оставалась невозмутимой, лишь чуть заметно кивала, будто говоря: да, достойно, очень достойно. Я же чувствовал, как внутри натягивается тугая струна волнения. Конечно, мне уже не раз приходилось сталкиваться с серьёзными соперниками. Но кто бы что не говорил, а все эти морские гады были для меня в новинку. Я здесь не ведущий, а скорее самый обычный помощник.

К тому же после такого триумфа противника планка стояла, где-то под облаками…

— А теперь паста… — с любопытством произнёс Колян, придвигая к себе нашу тарелку. Он накрутил на вилку ленту лингвини вместе с сырой креветкой, поднёс ко рту, и весь мир вокруг него на несколько секунд остановился.

То, что случилось с лицом моего лучшего друга, невозможно описать одним словом. Сначала он замер, подобно человеку, который услышал первый аккорд любимой песни. Потом брови его сошлись к переносице, будто Колян силился понять, что именно ощущает. А затем всё разом обмякло, и рот растянулся в счастливой улыбке.

— Вот это да! Тут два разных мира. Горячая паста — это концентрат и глубина! Это как будто ты выпил всё море одним глотком. А