Настоящий американец 6 - Аристарх Риддер

— Познакомишь меня с этой очаровательной девушкой?

— Ребекка Моррисон, — сказала она сама, раньше, чем я успел открыть рот.

Фишер посмотрел на неё ещё раз, уже другими глазами, и рука его с бокалом остановилась на полдороге.

— Мисс Моррисон? О, а я о вас наслышан! — Он повернулся ко мне. — Фрэнк, аккуратнее с этой девушкой. Хотя… — он окинул нас обоих взглядом, — вы одного поля ягоды. Решил отдать должное флоту, который подарил тебе пятьдесят миллионов долларов?

Фишер! Козлина ты флотская! Ну и что, что я сам эти пятьдесят миллионов озвучил буквально несколько дней назад, притом не в маленьком зальчике загородного клуба престарелых флотских пердунов, а с трибуны и на всю страну. Ты-то зачем сейчас это говоришь? Чтобы что? Чтобы я тут раскошелился и не прослыл скрягой?

Хотя я же могу и не участвовать в этих игрищах, ну кто они мне?

Впрочем, нет, не могу. И дело не в Ребекке. Дело в том, что флот — это Т2 (стандартный военный танкер сорок второго — сорок пятого года, шестнадцать с половиной тысяч тонн, тех самых, каких после войны настроили больше пятисот и каких теперь по всему свету полно в частных руках; я знаю, что уже пояснял это раньше, но пусть будет ещё раз. — Прим. автора), а Т2 мне точно нужны прямо сейчас. Нельзя иметь подмоченную репутацию, когда собираешься в дёсны целоваться со всякими офицериками, заведующими нужной тебе морской движимостью.

— Отдаю, господин адмирал. Вам попробуй не отдай — иногда мне кажется, что у нас не свободная страна и демократия, а этот, как его… военный коммунизм!

Он расхохотался.

— А ты сдай нас всех Маккарти. Заработай капиталец, так сказать.

— Увы, адмирал. Сенатор уже на пути на бойню. Я ставлю на другую лошадь.

Ребекка за это время не улыбнулась ни разу. Она смотрела на Фишера с тем выражением, с каким смотрят на приятеля отца, который знает тебя с пелёнок и продолжает это помнить.

Из глубины зала, от столов у окон, кто-то помахал рукой.

Женщина, лет пятидесяти, в чёрном, с высокой причёской, и волосы у неё были не рыжие, а тёмно-медные, того цвета, в который рыжие уходят к пятидесяти. Она подняла ладонь ровно один раз, не окликая, и опустила.

— Меня ждут, — сказала Ребекка, и злости в голосе уже не было, только скука. — Приятного вечера, адмирал. Мистер Уилсон.

И пошла через зал к столам у окон, прямая, как в церкви, и на ходу её никто не окликнул, потому что окликать здесь не принято.

Я проводил её взглядом до самой женщины в чёрном. Та что-то сказала, не улыбнувшись, Ребекка что-то ответила, не повернув головы, и обе сели. Мать, надо думать.

Фишер допил свой бокал, поставил его на поднос проходящему официанту, взял с того же подноса полный и взял меня под локоть, легко и очень уверенно.

— Пойдём-ка, Фрэнк. Покажу тебе, где здесь курят.

Курили здесь на террасе. Она шла вдоль всего зала, за высокими дверями, и оттуда, где кончались плиты и начинался газон, был виден пролив — чёрный, с редкими огнями на том берегу, в Коннектикуте. Ветер тянул с воды, и сигару Фишер раскуривал долго, прикрываясь ладонью и фуражкой, которую снял и держал под мышкой.

Я закурил свою и стал ждать.

— Дочка Моррисона, — сказал он наконец, глядя не на меня, а сквозь стекло, в зал, где за столами у окон уже рассаживались. — Ты знаешь, кто такой Моррисон?

— Нет.

— Конгресс. — Он выпустил дым. — Всё, что связано с атомом и требует бюджетных денег, идёт через таких, как он. Эта посудина, о которой сегодня будут говорить весь вечер, — Фишер мотнул головой в сторону транспаранта, — тоже. Там ещё ни киля, ни верфи, а Моррисон уже знает, кто его получит. И на сколько.

Лоббист, понятно. Это только в диких странах коррупция есть. А у нас, в граде на холме, такого зверя не водится. У нас лоббирование. Совершенно легальная и даже комфортабельная штука, которая, если всё делать правильно и в нужное время, приносит тебе колоссальные бабки просто за то, что ты молодец с хорошими связями.

Теперь понятно, откуда у моей рыжей преследовательницы деньги. И примерно понятно, почему она так легко швырнула мне «Хадсон». Легко пришло — легко ушло, папочка ещё подарит.

Может, конечно, всё немного не так. Но пока что я вижу это.

— Красивая девушка, — сказал Фишер. — Бедовая. Отец от неё устал, мать ещё нет. Так что имей в виду.

Он молчал с полминуты, курил, и я ему не мешал. Через стекло было видно, как вдоль столов идут официанты с первой переменой.

— Программу закрывают, — сказал он, всё так же не поворачиваясь. — Ту самую, по которой ты брал «Патрика Генри». Списывать больше нечего, всё, что можно было пустить на слом, пустили, а под резервный флот людей уже держит Морская администрация, не мы. К лету департамент сольют с другим, а много контр-адмиралов там не нужно. Останется один. Не я. Ты не думай, я не жалуюсь. Выслуга есть, пенсия есть. Просто в пятьдесят восемь я умею делать одно дело, а его больше нет.

Вот, значит, что стояло за пятьюдесятью миллионами на весь зал: человек, у которого через полгода не будет работы, показывал, что у него есть друзья.

— Слышал, ты платишь Монровии за то, что их коробка стоит у твоего пирса, — сказал он уже другим голосом, деловым, тем самым, ньюпортским.

— Кто вам сказал?

— Фрэнк. — Он даже усмехнулся. — Я читаю те же бумаги, что и твоя комиссия. Только раньше.

— Я не люблю держать все яйца в одной корзине, — сказал я. — Судоходная компания — неплохой способ разложить их по разным. И потом, у меня растут объёмы. И я думаю, что перевозки должны быть свои.

Больше я ему ничего объяснять не собирался, и он, кажется, большего и не ждал. Он кивнул.

— Всё, что плавает и приносит деньги, — добавил я.

— Не знаю, насколько это интересно тебе, — сказал Фишер, — но танкеры…

Он не договорил и посмотрел на меня. Я посмотрел на кончик своей сигары.

— Рассказывайте.

— У нас с прошлого года флот сокращает свои перевозки. Своих судов держим меньше, фрахтуем у частников. И у частников, соответственно, чартеры кончаются. Один за другим. Коробки военной постройки, «Т-два», по шестнадцать тысяч тонн, которые всю