За Родину! Неопубликованное - Владимир Николаевич Войнович

Я старалась его абсолютно от всего освободить, только бы он занимался своим делом. И он много писал. В 2007 году вышла третья книга о Чонкине — «Перемещённое лицо». Затем «Автопортрет» — его обширная автобиография. «Малиновый пеликан», «Фактор Мурзика»… Эти и другие книги выходили в серии «Классическая проза Владимира Войновича» издательства «Эксмо».

Наверное, это бывает редко: любить одного человека и так же сильно полюбить другого. А в возрасте, в котором мы встретились, любовь особенная: это особенная нежность, особенное чувство руки.

Были дни, когда он не хотел писать, тогда он шёл в мастерскую и рисовал.

Тогда мне казалось, что весь наш быт лежит на мне. Я занимаюсь бизнесом, мы живём в хорошем доме, мы много путешествуем, часто выезжаем на отдых. Я думала, что всем руковожу я, а Володя занимается только творчеством.

Теперь я понимаю, что ошибалась. Незаметно он решал много вопросов, касающихся и бытовой стороны жизни тоже. И без него я то и дело чувствую себя беспомощной.

Жизнь с Володей была по-настоящему спокойной.

Мы гуляли с ним по посёлку, хотя последнее время у него болела спина, и ему было трудно, но мы гуляли понемногу. Рядом обязательно бежала Нюша.

Он всегда пытался найти в каждом человеке что-то хорошее. Например, меня кто-то раздражал, а Володя мне на это говорил: «Но зато…» — и отмечал в этом человеке что-то положительное. И я в результате тоже так стала думать: действительно, надо говорить «но зато…».

Он был за рулём до последнего дня. Каждый год мы ездили к моему сыну в Америку. И там Володя тоже всегда был за рулём. Мы с ним всё время ездили куда-то. Он водил машину очень хорошо.

Это была счастливая жизнь. С человеком с большой буквы. При этом у него был лёгкий характер. Володя был мудрый. С таким человеком жить — счастье. Я перенесла в жизни много горя, но жизнь даёт и счастье, и в ней есть какое-то равновесие.

Любить и быть любимой — я снова осознала эту ценность благодаря Володе.

Последний раз, когда мы были в Мюнхене, на встрече с читателями кто-то спросил Володю, верит ли он в загробную жизнь. Он ответил: «Нет». Я потом ему сказала: «Ну почему ты так говоришь? Никто не знает. У каждого в жизни были какие-то знаки, и ты мне говорил…»

Когда умерла Ира, кто-то из гостей на поминках попросил его прочитать её любимое стихотворение. А он не мог вспомнить, какое. Он взял томик стихов, и там была закладка — именно на том стихотворении, которое она любила. У него было абсолютное ощущение, что это она указала ему пальцем.

За долгое время проживания в Америке мы с Томом прочитали много запрещенных в СССР книг. Тогда мы прочитали «Чонкина», «Шапку», «Иванькиаду». Том обожал писателя Войновича.

В плохом настроении он мог быть от того, что у нас происходило в стране, ему это не нравилось, он волновался, переживал. Он был настоящий патриот России.

Из Америки мы возвращались на пароходе и везли с собой запрещённую в СССР литературу: Войновича, Солженицына, Гроссмана. Отец Тома был замминистра морского флота и должен был организовать нам встречу. И вдруг мы узнали, что пароход меняет направление и таможня будет в совершенно другом месте, где наши книги никто не пропустит. У Тома не было дипломатической неприкосновенности. Только дипломаты не подлежали обыску. Я помню, как я бегала с этими книгами по каютам, чтобы кто-нибудь, у кого есть диппаспорт, взял их в свой чемодан. Друзья нашлись, книги нам перевезли.

Однажды, когда мы уже вернулись в Москву, нас кто-то пригласил в гости к Войновичу. И я смутно вспоминаю тот вечер в его квартире… Было много-много народу, я общалась с женщинами. А потом откуда-то из глубины квартиры вышел Том и сказал: «Какой симпатичный человек. Я так рад, что с ним познакомился…»

Позднее я рассказывала Володе: «Да, я помню двухкомнатную квартиру, помню, где стоял диван…» Володя слушал меня и подтверждал: всё было так.

Жаль, что всем не насовсем

Нам третья молодость дается.

Но, к сожаленью, в сферах высших

Не отпускают молодость в кредит —

И даже тем, кто смело правду говорит.

Наша любовь с Володей продолжалась до последнего часа, продолжается и сейчас…

ЛЮДИ ГОВОРЯТ

Ольга Аминова

Мне несказанно повезло

* * *

Мне несказанно повезло дважды.

Первый раз — когда во время учебы в университете я познакомилась с творчеством Владимира Николаевича Войновича.

Была ли его проза введена тогда в программу филологических факультетов вузов или семинары по сатире Войновича являлись заслугой продвинутого заведующего кафедрой, я не знаю. Но, чтобы понимать характер моего везения, нужно отчетливо представлять себе конец восьмидесятых годов XX века. Ошеломлением было услышать на лекциях о тех, кого еще день тому назад называли «персона нон грата». Ведь еще недавно за чтение антисоветчины могли подвергнуть травле. А теперь открывались головокружительные перспективы — только от тебя, а не от идеологического департамента ЦК КПСС зависела оценка прочитанного. Наконец-то ты мог увидеть русскую литературу без купюр. На нас, студентов последнего курса, хлынули потоки запрещенной, эмигрантской литературы всех этапов существования СССР и всех волн. Такого читательского пиршества никогда не было. Все возвращенное воспринималось на ура — по молодости, по возникшему (ненадолго) социальному оптимизму, по неопытности… Лишь спустя десятилетие, когда количество прочитанного перешло в качество осмысленного, мы поняли, что далеко не вся «вернувшаяся» литература была достойна наших восторгов. Но только не проза В. Н. Войновича!

Мое первое знакомство с его творчеством началось не с запрещенных некогда «Чонкина», «Москвы 2042», а с повести, опубликованной в СССР еще