Жрец Хаоса. Книга ХII - М. Борзых

его штаб на ходу работал в поте лица. Штабные офицеры, адъютанты, связные, все они утверждали, что связываться с неизвестной ритуальной атрибутикой не стоит. Но Франц-Фердинанд был иного мнения.

Он проанализировал донесения, стопками собранные из разных источников: от разведки, от перебежчиков, от лазутчиков, от магов, работающих на передовой. И во всех — во всех без исключения! — упоминалось одно и то же: чёрные ритуальные ножи, которыми мольфары, уничтожая себя, создавали зоны без магии.

Эрцгерцог ещё раз сверил отметки на карте, где были найдены такие кинжалы, с отметками мест без магии. Их было много, что-то около полутора сотен, и две трети отметок совпадали. В холодном и расчётливом уме эрцгерцога, работающем как хорошо отлаженный механизм, начал складываться план.

Франц-Фердинанд был не тем человеком, кто упускает возможности. Он не собирался воевать по правилам, он собирался на голову разбить русских. Любой ценой. Любыми средствами.

— Приказываю, — сказал он ровным, не терпящим возражений голосом. Начальник штаба, пожилой полковник с седыми висками и усталыми глазами, вытянулся перед ним: — Собрать все чёрные ритуальные мольфарские ножи, какие только сможете найти, и доставить в срочном порядке мне в ставку. Чем больше, тем лучше, — он помолчал, давая осознать сказанное. — У вас два часа.

Полковник хотел что-то возразить, но, встретившись взглядом с эрцгерцогом, передумал. Он лишь коротко кивнул и вышел, чеканя шаг.

Франц-Фердинанд остался один. Он смотрел на карту, на изгиб реки Верещицы, на позиции русских, отмеченные красным карандашом. И ждал. Ждал, когда привезут ножи. Но в ожидании инструмента, нужно было заполучить ещё и исполнителей. Потому эрцгерцог призвал одного из своих адъютантов:

— Карл-Фридрих, — голос эрцгерцога звучал так, будто он говорил о погоде, а не о человеческих жизнях, — возьми роту солдат, отправляйтесь до ближайшей мольфарской деревни. — Он ткнул пальцем в карту, где километрах в пятнадцати от позиций была отмечена точка. — Забери оттуда всех детей и доставь в ставку. Любой ценой. Мольфарам скажешь, что их сюзерену требуется маленькая услуга от них, и их детишки не пострадают.

Адъютант побледнел, но кивнул и исчез за пологом шатра.

Франц-Фердинанд откинулся на спинку походного кресла и закрыл глаза. Он знал, что делал. Знал, что его план жесток. Знал, что те, кто его окружает, и так уже косятся на него с недоверием и страхом. Но ему было всё равно. Он не собирался оглядываться на чужое мнение. Он собирался победить, сохранив жизни своих солдат. На жизни каких-то дикарей с предгорий ему было плевать.

Кинжалы привезли к рассвету нового дня, когда солнце едва показалось над горизонтом, окрашивая небо в багровые тона. Перед шатром эрцгерцога выросла гора обсидиановых клинков. После тщательного подсчета их оказалось чуть больше восьми десятков.

— Этого мало, — процедил Франц-Фердинанд, но в глубине души понимал: больше не будет. Времени нет. Придётся довольствоваться тем, что есть.

Мольфаров привели спустя четверть часа. Сперва Франц-Фердинанд услышал всхлипы плач детей, ввозимых в лагерь, а после привели колонну взрослых в окружении солдат. Кое-кто из вояк был ранен, виднелись подпалины на одежде и капли крови. Мольфары тоже далеко не все были целы, но им досталось больше. Своих детей они не отдали без боя. И всё же полсотни дикарей привели к Францу-Фердинанду. Женщины смотрели на солдат волчицами, мужчины сжимали кулаки, старики шептали не то молитвы, не то проклятия.

Франц-Фердинанд вышел к ним, одетый в походный мундир, с непроницаемым лицом. Он смотрел на этих людей, как смотрят на расходный материал, на инструмент, который можно использовать и выбросить.

— Слушайте меня внимательно, — сказал он. Голос его звучал гулко в рассветной тиши. — Ваши дети будут в безопасности. Я, эрцгерцог Франц-Фердинанд, даю вам слово офицера. — Он кивнул в сторону, где солдаты расступились, продемонстрировав клетку с плачущими ребятишками. — Никто их не тронет. Но это произойдёт только в том случае, если вы выполните то, что я прикажу.

Он сделал паузу, давая им осознать услышанное. Толпа мольфаров же не проронила ни звука. Их взгляды были прикованы к клетке, куда, словно диких зверёнышей, согнали их детей.

— Вы переправитесь на тот берег, — продолжил эрцгерцог, указывая рукой в сторону реки, за которой, в темноте, угадывались позиции русских. — Там, в их редутах, в их окопах, вы сделаете то, что уже сделали ваши колдуны в Карпатах. — Он взглянул на груду чёрных кинжалов, сложенную неподалёку. — Каждому из вас вручат по кинжалу. И каждый из вас… — он помедлил, подбирая слова. — … исполнит свой долг перед своим сюзереном и перед своими детьми.

— Нас освободили от клятвы служения Орциусам, — вдруг прошипела одна из старух, узловатыми пальцами распутывая один из узелков на её странном поясе со множеством сухих трав, перьев, камешков и косточек. — У вас более нет права нам приказывать. У вас нет власти над нами. Мольфары больше не будут умирать за вас!

Последние слова она буквально выплюнула в лицо эрцгерцогу.

Но Францу-Фердинанду было плевать на заявления дикарки, что-то подобное он предполагал. Если отца пытали перед смертью, он вполне мог и от клятвы горцев освободить. Поэтому эрцгерцог перестраховался.

— За нас можете не умирать. Умирайте за них, если вам так будет легче, — с улыбкой указал Франц-Фердинанд на клетку.

Детей, плачущих, зовущих матерей, вместе с клеткой загрузили в повозку и увезли в неизвестном направлении. Мольфары смотрели им вслед, и в глазах их застыла такая тоска, что даже видавшие виды солдаты отводили взгляды.

Мольфары подчинились.

На рассвете, когда туман ещё стелился над рекой, серый и густой, как молоко, каждому «добровольцу» вручили по чёрному обсидиановому кинжалу. Оружие прятали в рукавах, за пазухой, под поясами, чтобы не бросались в глаза. От мольфаров потребовали перебраться на противоположный берег Верещицы и убить себя внутри редутов и позиций русских, где плотность войск максимальна, и где поблизости будут находиться офицеры.

Мольфары действовали молча. Молча делали белые флаги: самодельные тряпки на палках или просто разорванные белые рубахи. Молча столкнули в воду утлые лодчонки и плоты, связанные наспех из брёвен и досок. И лишь в воде, выстроившись вереницей, через каждые два-три метра, они запели. Песня на незнакомом языке выворачивала наизнанку солдатские души, каждый в ней слышал что-то своё: колыбельную матери, смех отца, ворчание деда или похвалу бабушки… Лишь эрцгерцог спешно раздавал последние приказы через своих адъютантов.

Река Верещица осенью была неспокойна. Наполненная дождевой водой, бурлила, пенилась у камней, несла свои мутные воды к Днестру. Лодки и плоты болтало на волнах, крутило, заливало водой, но с помощью длинных багров, которыми орудовали сами мольфары, и толики магии со стороны