Журнал «Юность» №01/2026 - Журнал «Юность»

Кто ты, трезвый или пьяный,

не гуляешь до утра?

Там цветочная поляна

замечательно мертва.

На воскресной электричке

поезжай в родную глушь.

Там сгорелые, как спички,

все деревья обнаружь.

Не печалься, друг, чего ты,

от Дылеевских ставков

будут топи и болота

до скончания веков.

Но руины средней школы

пригодятся иногда

в смысле места для престола

и для Страшного суда.

Ходит там еще не старый

с тонким нимбом углекоп.

Густо дышит перегаром,

часто под ноги плюет.

На его подошвах искры,

он столетия устал

светозарного горниста

ждать пронзительный сигнал.

Для него от наших братьев,

поселенных в облаках,

приготовлены объятья,

но отсрочены пока.

И когда его увидишь

в золотых лучах зари,

хоть по-русски, хоть на идиш —

ничего не говори.

* * *

Вот мой дом. В небеса потаенный лаз.

Вот божественных книг годовой запас,

радиола, отрытый трельяж, в картине

отзеркаленный «Вечер на Украине».

С точки зрения Бруклина и Парижа

песни наши погуще, а жизнь пожиже.

И готовка еды – ежедневный подвиг.

Впрочем, ад существует, и это погреб.

Остальное терпимо: злорадство бабок,

посрамленный подъезд, духота, упадок,

что лишенный с рожденья любого вкуса

эцилоп в уазике хлещет уксус,

что Кощея ведут – за плечами ранец

(ницшеанец, сволочь он, гегельянец), —

по карманам доллары и рубли.

Пачку «Ялты» протянешь ему: кури.

А он только блеснет изумрудом зренья,

захохочет атомною совой:

– Заслонись от общего озверенья

не сиротским снегом, так сон-травой.

Ты еще не выброшен, не ограблен,

не раздет до талого, не разут,

но в лазурных сумерках Виноградарь

постригает ножницами лозу.

В ожиданьи всеобщей и страшной жатвы

упразднятся и здания, и земля,

но на новое небо пойти вожатым

соглашайся хотя бы забавы для.

И туда с вещичками не пытайся,

не помогут с логинами пароль,

но псалмов и песен сырое мясо

разрешает ангельский ветконтроль…

Там и гугл свой есть, и бесплотный убер,

пицца хат разместилась за каждым пнем.

А в поэзии если случится убыль —

пусть горит огнем.

Проза

Леонид Юзефович

Фото Евгения Петрушанского

Родился в 1947 году в Москве, детство и юность прожил в Перми. Окончил Пермский университет, там же защитил кандидатскую диссертацию по истории. С 1984 года живет в Москве. Автор романов «Журавли и карлики», «Поход на Бар-Хото» и др., историко-документальных книг «Путь посла», «Самодержец пустыни», «Зимняя дорога», сборника стихов «Мемуар». Лауреат премий «Большая книга», «Ясная Поляна», «Клио». Книги переведены на основные европейские языки, на монгольский и китайский.

Таитянка из Кронштадта

От автора. Это отрывок из документальной, без вымысла и сочиненных диалогов, но с некоторыми оговоренными допущениями биографической повести о моей двоюродной бабушке, старшей сестре моего деда по маме, петербургской эстрадной певице и танцовщице 1910-х годов Бэле Георгиевне Шеншевой, выступавшей под псевдонимом Казароза. Она была родом из Кронштадта, а слово «таитянка» в названии отсылает к посвященным ей стихам Надежды Тэффи: «Быть может, родина ее на островах Таити. / Быть может, ей всегда всего пятнадцать лет…» Казароза играла в театре «Дом интермедий» у Мейерхольда, пела песни на стихи Михаила Кузмина, дружила с Александром Бенуа, выступала в кабаре «Бродячая собака» и «Привал комедиантов», трижды выходила замуж, но счастья не нашла. Приспособиться к новой жизни ей тоже не удалось, и в 1929 году, в возрасте 39 лет, она покончила с собой. Четверть века назад я сделал ее прототипом героини моего романа «Казароза», но подлинная жизнь этой женщины интереснее любых ее литературных преломлений.

1

В сентябре 1910 года в петербургских газетах появились сообщения, что «в театре “Дом интермедий” ежедневно от 9 до 11 с половиной часов вечера будет идти программа, а от 12 до 2 часов ночи – дивертисмент». На первом представлении, 12 октября, программа состояла из пантомимы «Шарф Коломбины». Ее сценарий Мейерхольд выкроил из пьесы Артура Шницлера «Покрывало Пьеретты».

Для него актерское слово в спектакле – лишь узор на канве движения, отсюда увлечение пантомимой. Он рассматривал ее как «трагический балаган», а свой метод определял как гротеск, который создает в условном неправдоподобии всю полноту жизни. Вместо имитации психологических состояний героев пьесы актерам предлагалось освоить язык архетипических гримас, поз, движений, жестов. Этот театральный эсперанто Мейерхольд во многом сам и придумал, но считал себя реконструктором утраченного универсального языка античных и средневековых гистрионов, мимов, жонглеров, придворных шутов.

Сценографом «Шарфа Коломбины» стал приятель Мейерхольда и Кузмина тридцатилетний Николай Сапунов, работавший с ними над «Балаганчиком» Блока в театре Комиссаржевской. Символист с палитрой мастера уличных вывесок, он был сыном владельца церковного свечного заводика, учился у Левитана и Коровина, но изменил заветам учителей. На заднике сцены Сапунов изобразил Рок в виде имитирующих театральные маски четырех глумливых обывательских физиономий.

В прологе кукольный мастер Коппелиус на тележке вывозил из-за кулис громадный сундук с куклами и вываливал их на пол. Оживая, они начинали разыгрывать представление. Мейерхольд уверял, что сюжет в пантомиме не важен, тем не менее зрителям раздавали программки с либретто, чтобы проще было следить за ходом действия.

Ветреная Коломбина просватана за Арлекина, но в последний вечер перед свадьбой приходит в мансарду к влюбленному в нее Пьеро. Стараясь отвлечь его от мрачных мыслей, она ласкается к нему, уверяет, что ее единственная любовь – он, Пьеро. Поверив лукавой возлюбленной, Пьеро призывает ее умереть вместе. Коломбина соглашается, но когда он осушает кубок вина с ядом и умирает, не находит в себе силы последовать за ним. Она становится причиной его смерти не потому, что предпочла другого, а потому, что пожалела возлюбленного и явилась к нему со словами утешения.