Чернокнижник из детдома 4 - Сергей Александрович Богдашов

Откуда вдруг такие обороты? Ну, во-первых, не вдруг — правильно вложенные инвестиции в высокопроизводительное оборудование начинают себя окупать, а во-вторых, на изготовление простейших, но самых ходовых артефактов, Тамара поставила конвейер. Почти классический. С движущейся лентой и монтажными столами. А Ван создал программу для оптимизации производства, позволяющую ликвидировать на конвейере «узкие места». В детали я не вникал, но это работало. Выдавали много, и по себестоимости, недорого. Хотя все подростки, кто там работал, получали за четыре часа работы, как взрослый за полноценную смену на серьёзном производстве.

Тамару я озадачил не просто так. Она у меня — доверенное лицо, нечто вроде финансового директора и мастер — организатор. Ван быстро нашёл с ней общий язык. Как оказалось, у китайского инженера и русской мастерицы было одно общее качество — они ненавидели, когда работа сделана кое-как.

— Александр Сергеевич, — Тамара запнулась, глядя, как конвейер выдаёт очередную партию «обойм», — Вы бы ещё пару человек мне дали. Толковых. А то эти, — она кивнула на парней за монтажными столами, — Шустрые, но рук нам не хватает. Я им и премиальные нарисовала, и график скользящий, а всё равно — узкое место по финальной сборке.

— Люди есть, — ответил я. — Трое. Из тех, что из Москвы прислали. Двоих я отсеял, а один — Химуля, его ты знаешь — себя хорошо показал. Ещё двое из детдома подрастают, через месяц паспорта получат.

— Паспорта — это хорошо, — она усмехнулась, — А голова у них есть?

— У одного — точно. Он у Вана в помощниках ходит, вчера сам предложил модернизировать твой конвейер.

— Это который, рыжий? — Тамара хищно прищурилась.

— Он самый.

— А вот этого не надо. — Она отрезала резко. — Пусть своими рунами занимается, а моя линия — моя епархия. У меня тут каждая секунда расписана, а тут он со своими «улучшениями»…

— Тамара, — я остановил её, — Ты сама жаловалась на узкие места. Он предлагает их убрать. Послушай хотя бы.

Она хотела возразить, но я видел, как она глянула в сторону цеха, где Ван и Химуля склонились над новым станком. Что-то там искрило, пахло палёной медью, но оба выглядели довольными.

— Ладно, — сдалась она, — Пусть приходит. Но если что — я его быстро вытурю.

— Уговорила.

Я оставил её командовать конвейером и пошёл в детдом. Там меня ждал разговор посерьёзнее.

Эльвира Захаровна сидела в своём кабинете, и вид у неё был такой, будто она только что проглотила лимон.

— Александр Сергеевич, — начала она, когда я закрыл дверь, — Я понимаю, что вы сейчас много времени уделяете этому… производству. Но дети — это не артефакты. С ними нельзя так.

— Что-то случилось?

— Что случилось? — директриса всплеснула руками. — А то, что у нас теперь не детдом, а казарма какая-то! Старшие командуют младшими, у них там свои «пятёрки», «наряды», «боевые дежурства». А вчера я поймала Кузьминых — двойняшек этих — они в подвале из палок стрелы строгали и учились из лука стрелять! Из самодельного лука, Александр Сергеевич!

Я вздохнул.

— Они кого-то ранили?

— Нет, слава богу. Но могли! Они же дети!

— Эльвира Захаровна, — я присел напротив, — Они — Одарённые. У одного из них Дар проявился, у второго — на подходе. Их нельзя просто запереть в комнате и сказать «не балуйтесь».

— Я не говорю «не балуйтесь»! — она повысила голос, но тут же взяла себя в руки. — Я говорю о том, что нужны правила. Нормальные, человеческие правила. А не устав, как в армии.

Я помолчал. Она была права. Отчасти. Последние месяцы мы действительно превратили детдом в нечто среднее между базой отряда и ремесленным училищем. Дисциплина была нужна — без неё пацаны, особенно те, у кого прорезался Дар, могли натворить дел. Но перегибать тоже не стоило.

— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю, — она выпрямилась, — Вернуть нормальные занятия. Школу. Кружки. Чтобы дети были детьми, а не маленькими солдатиками. И чтобы вы, Александр Сергеевич, хотя бы раз в неделю ужинали с ними. Как раньше.

Последняя фраза прозвучала как упрёк. И справедливый — я действительно стал реже появляться в детдоме. Всё время уходило на цеха, на переговоры, на разборки с теми, кто хотел отжать наш кусок пирога.

— Хорошо, — сказал я. — Сегодня же ужинаю с ними. И завтра. И послезавтра. А по поводу правил… давайте вместе подумаем, как сделать так, чтобы и дисциплина была, и детство не пропало. Поймите, многие из них в будущем вольются в отряд. А там дисциплина и взаимодействие — ключевые вопросы выживания.

Она посмотрела на меня с недоверием, но кивнула.

— И ещё, — добавил я, — По поводу двойняшек. Их Дар — это не игрушка. Если они не научатся его контролировать, он может их сжечь изнутри. Поэтому пусть лучше стреляют из лука под присмотром блонд, чем потом взорвутся, когда у одного из них пойдёт скачок.

Эльвира Захаровна побледнела.

— Вы думаете, это возможно?

— Всё возможно. Поэтому я и прошу — не запрещайте, а направляйте. И если видите что-то необычное — сразу ко мне. Не ждите, пока станет страшно.

Она кивнула. Медленно, но кивнула.

Понимаю её. Она никак не готовилась стать главным воспитателем Клановой малышни, но жизнь диктует свои правила и новые условия.

Из её комнаты я вышел с чувством, что потушил один пожар, но где-то впереди тлели другие. И самый опасный из них — тот, что разгорался внутри самого отряда.

Гришка ждал меня на крыльце. Вид у него был хмурый.

— Санчес, поговорить надо.

— Давай.

Он отвёл меня в сторону, где нас никто не мог услышать.

— По поводу новеньких. Тех, что из Москвы, от Мезенцева. Химик — нормальный парень, вкалывает, не выёживается. А вот двое других… которые ушли…

— Что с ними?

— Они не просто ушли. Я проверил — они устроились в соседнем районе, в частную охранную фирму. Которая, как выяснилось, связана с одним из кланов. Не с «Северным Путем», с другим. Мелким, но зубастым.

Я напрягся.

— И что они там делают?

— Пока ничего. Но, Санчес, они же видели наш цех. Видели, как работают станки. И, — он запнулся,