Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань

Тао Юань-мин, не оцененный современниками, занял подобающее ему место в упомянутой нами выше антологии Сяо Туна. В переводе В. М. Алексеева читатель может познакомиться с прекрасной поэтической прозой поэта — его фантазией «Персиковый источник», его поэмой «Домой, к себе», написанной после ухода со службы, и другими произведениями, несущими на себе печать высокого благородства, любви к человеку и искренности.

В истории китайской литературы неотделимы один от другого человек и писатель, и преклонение перед творчеством поэта предполагает восхищение им как человеком. Ибо китайская литература в ее борьбе и движении в лице величайших своих гениев по-разному в различное время, в зависимости от степени развития общества, ратовала за раскрытие и свободу лучших сторон человеческой личности, за сочувственное отношение к человеку. И начиная с VII в., когда в танском государстве зреет еще невиданная поэзия, среди огромного числа поэтов нет такого, который бы не воспел Тао Юань-мина в своих стихах. Танская поэзия, вбирая в себя вековые традиции, пошла по пути простоты, открытому Тао Юань-мином, и сумела в творчестве своих поэтов выразить богатство и величие народного духа.

Книга переводов В. М. Алексеева, которую мы представляем читателю, названа нами «Китайская классическая проза». Мы дали это название не только потому, что стихи составляют здесь самую малую часть, но также и в связи с тем, что, как мы уже заметили, классическая проза и поэзия очень тесно переплетаются между собою по существу, по форме же бывает и так, что стихотворению, чаще всего танскому, предшествует прозаическое предисловие, по количеству знаков превосходящее основную, стихотворную часть. Такова, например, знаменитая, труднейшая для перевода поэма Ван Бо (647—675) «Во дворце тэнского князя», произведение, еще не освободившееся от внешних эффектов, свойственных предшествующей поэзии, но уже наполненное свободным дыханием и жизнеутверждающей силой танской эпохи. Прелестное стихотворение в прозе Ли Бо (701—762), поэта необычайной широты и мощи, — «В весеннюю ночь пируем в саду, где персик и слива цветут» было впервые опубликовано на русском языке В. М. Алексеевым в 1911 г. и через тридцать лет переведено снова. «Плач на поле древних сражений» поэта Ли Хуа (ум. в 766 г.) — жалоба на тяготы войны. Возмущение войной и бедствиями, которые она с собою приносит, прославление «тайпин» — величайшего мира — это большая и постоянная тема и литературы китайской и народного искусства. Поэма Ли Хуа воспринимается как непрерывный, все нарастающий крик ужаса и гнева. Ни один из переводов на европейские языки не передает настроения этой поэмы, лишь слабо пересказывая содержание, перевод же В. М. Алексеева, на наш взгляд, отличается именно большой эмоциональной наполненностью.

Ли Хуа принадлежит к тем писателям танского времени, которые выступили против сковывающего художественную прозу стиля «пяньли», характерного обязательными параллелями и чередованием фраз по четыре и шесть знаков. Борьба за обновление литературы свое наибольшее отражение получила в прозаическом творчестве выдающихся поэтов и прозаиков Хань Юя (768—824) и Лю Цзун-юаня (773—819). Хань Юй возглавил движение за «возврат к древности», за «гувэнь», свободный литературный стиль, не стесненный формальными ограничениями, обязательными для литературы предшествующего танской Эпохе периода «шести династий» (IV—VI вв.). Хань Юй был истовым конфуцианцем, горячо и бесстрашно выступавшим против буддизма и даосизма, которые превратились в религию. Он возмущался паразитическим существованием монастырей, увеличивавшим народные тяготы. Его дважды ссылали за протест против буддизма и за обличение системы «дворцовых закупок» — насильственного изъятия производимых населением продуктов за ничтожную цену.

Пропаганда Хань Юем конфуцианского «пути» в то время, когда, начиная с феодальных верхов, вся обширная страна была в той или иной степени под влиянием буддизма, пропаганда эта требовала живого слова, и поискам его поэт отдал весь свой огромный талант, безудержный темперамент, какого литература не знала со времен Ли Бо, и привлек прекрасные достижения старины. В передовой статье газеты «Жэньминь жибао» от 6 июня 1951 г. перечисляются создатели китайского литературного языка, произведения которых — «сокровищница, хранящая китайский язык многих веков». Это — Мэн-цзы, Чжуан-цзы, Сюнь-цзы, Сыма Цянь, Хань Юй. Проповедуя конфуцианский «путь», поддерживая ортодоксальную конфуцианскую идеологию, Хань Юй призывал учиться у древних мастеров, учиться содержанию их произведений, а не просто словам их. В число этих древних образцов, по мысли Хань Юя, входили не только Конфуций и Мэн-цзы, но и другие, позднейшие, а среди них великий Сыма Цянь и три мудреца Восточной Хань (25—220): философ-материалист Ван Чун (27—97), Ван Фу (76—157), Чжунчан Тун (180—220), с одним из произведений которого читатель данного сборника имеет возможность познакомиться.

Философская проза Хань Юя и была подтверждением его взглядов на литературу. К Хань Юю особенно применимо замечание Пушкина о том, что дела поэта — его слова. Несмотря на то, что реформа, провозглашенная Хань Юем, носила ограничительный характер, возвращая к древней циньской и ханьской прозе, все же в произведениях Хань Юя на смену закоснелым формам «шести династий» пришел язык диалога, язык современности. Именно так понимал поэт возвращение к древности Мэн-цзы, Сыма Цяня — древность как символ современности, как следование в литературе требованиям живой жизни. Освобождаясь от мертвых штампов, проза Хань Юя и его последователей сохраняла параллели и противопоставления, всегда присущие китайской литературе, не отказывалась от литературных реминисценций. Хань Юй доказал также, что литературное произведение может сохранять определенный ритм и без обязательного прежде чередования четырех и шести знаков, при свободной фразе, содержащей самое разное число иероглифов.

В своих сочинениях Хань Юй не поднялся выше мысли о том, что весь порядок земной предопределен, но нельзя не заметить его большое внимание к человеку, его возмущение несправедливостью; это ставит его в один ряд с теми великими предшественниками, которых он выдвигал как образец для литераторов танской эпохи.

В движении за «гувэнь» рядом с Хань Юем стоит Лю Цзун-юань, поэт, может быть, меньшей яркости, но имеющий свои особенности и преимущества. Философские воззрения этих соратников и друзей, их взгляды на порядок вещей в мире были различны. Лю Цзун-юаня отличает материалистическое, критическое мышление. Он отвергал значение всемогущего слова мудреца в создании человеческого общества, прямо выражал свое неверие в мифы и доходил до понимания борьбы в недрах этого общества. Эти взгляды нашли свое отражение в обличительных баснях-аллегориях, в сочинениях о чиновниках-лихоимцах, которые, как утверждает поэт, должны чувствовать себя слугами у народа. Проза Лю Цзун-юаня прекрасна — точна и прозрачна. Он выдающийся мастер пейзажа, живой природы даже в китайской литературе, издавна славящейся этим искусством.

Лю Цзун-юань и по мировоззрению, и по содержанию своего творчества прогрессивнее Хань Юя: в произведениях Лю Цзун-юаня пафос конкретного обличения достигает большой силы. Лю Цзун-юань ближе, чем Хань Юй к возглавлявшейся Бо Цзюй-и группе поэтов нового направления, стремившейся содержанием поэзии сделать