Не мой формат - Кира Северина

Свет, приглушённый до состояния «или романтика, или я сейчас усну».

Свечи, которые на поверку оказались лампочками, — потому что живой огонь плюс тридцать перевозбуждённых участников равно сводка происшествий.

И кровать.

Одна. Большая. Но решительноодна.

Она стояла посреди комнаты с таким видом, будто заранее знала, что станет полем боя, и даже слегка этого ждала.

Я насчитала четыре камеры. И это только те, что нашла сразу. Где-то наверняка пряталась пятая — для крупных планов, ради которых всё и затевалось.

То есть даже здесь мы не одни. Даже здесь — в эфире.

— Уютно, — сказал Макс, бросая сумку на кровать так, словно столбил участок. — Особенно лепестки. Обожаю, когда пол пахнет похоронами.

— Это розы, — сказала я.

— Я и говорю.

Надо же. Шутка. У него.

Я бы записала, но он бы заметил.

* * *

— Спать здесь буду я, — сообщила я, кивнув на кровать. — Ты — вон там.

— Где «там»? — Он огляделся.

«Там» предлагало на выбор пуфик размером с обиду и узкий диванчик, на котором Макс поместился бы, только если сложить его вдвое и отдельно сдать ноги в багаж.

— Это твои трудности, — мило сказала я в ближайшую камеру. — Дорогой.

— Дорогая. — Он улыбнулся так, что женская половина страны, надо полагать, синхронно вздохнула. — Мы пара. Пары спят вместе. Иначе наш «детектор совместимости» — а он, как мы помним, прибор крайне чуткий — учует фальшь, и нас сольют первыми же. Ты этого хочешь? Уехать домой в первую ночь, без своего репортажа?

Я ненавидела, когда он оказывался прав. К счастью, пока это случалось редко.

— Ладно, — процедила я. — Кровать делим. Но между нами — граница.

Я собрала все подушки, какие нашла в радиусе поражения, и выстроила по центру кровати вал. Демилитаризованную зону. Линию, за которую — ни ногой, ни рукой, ни фирменной улыбкой.

Макс оценил сооружение с видом эксперта.

— Это, — сказал он, — самая неромантичная баррикада, что я видел. А я видел оборону на чемпионате.

— Спасибо. Я старалась.

— Вопрос. — Он стянул через голову футболку — буднично, как человек, привыкший раздеваться при свидетелях с пультами, — и я очень, очень внимательно изучила потолок. — Твоя граница работает в обе стороны? Или только защищает тебя от меня?

— В обе, — сказала я потолку. Потолок был хороший. Белый. Безопасный.

— Жаль, — донеслось из-за вала. — А то у тебя был шанс.

— На что?

— Сама придумай. Ты же у нас по придумыванию.

* * *

Свет погасили в одиннадцать — по расписанию, как в санатории строгого режима.

Я лежала на своей половине, спиной к подушечному валу, и слушала, как дышит человек по ту сторону. Ровно. Спокойно. Возмутительно спокойно — будто делить постель с врагом для него обычный вторник.

— Ты не спишь, — сказал он в темноту. Не вопрос.

— Сплю.

— Врёшь. У спящих дыхание другое. — Пауза. — Я много чем в жизни занимался, но усыплять людей пока не научился. Хотя моя бывшая сказала бы, что зря скромничаю.

Я фыркнула раньше, чем успела решить, смешно это или нет.

Несколько минут мы молчали. И в этой тишине со мной творилось что-то совсем уж предательское.

Тело меня не спрашивало. Оно жило отдельной жизнью — ловило в темноте его тепло, запах, ровный звук дыхания — и отзывалось так, как ему было веленоне отзываться.

Где-то внизу живота тянуло — тягуче, тёмно и совершенно неприлично, — и это не имело ни малейшего отношения ни к репортажу, ни к здравому смыслу, ни вообще к чему-либо, что я могла бы потом вписать в колонку без ущерба для остатков самоуважения.

Я лежала и злилась. На него. На себя. На полметра подушек, которые из надёжного вала вдруг превратились в издевательскитонкую преграду.

Темнота странно меняет правила: в ней почему-то проще задать вопрос, который при свете застрял бы в горле.

— Слушай, — сказала я тише, чем собиралась. — Раз уж мы всё равно тут. Что у тебя на самом деле случилось? В смысле — тогда. Скандал.

Тишина по ту сторону вала стала другой. Плотнее.

— А ты не в курсе? — наконец отозвался он. — Ты же писала. Такподробно.

— Я писала про твоё обаяние, — сказала я. — Про скандал писали все. Я просто… — Я осеклась. — Неважно.

— Договаривай. Раз начала.

— Я просто больше не уверена, что всё было так, как все написали.

Долгая пауза. Я почти слышала, как он решает, сколько мне можно.

— Спокойной ночи, Вероника, — сказал он наконец.

И это «спокойной ночи» прозвучало так устало и такпо-человечески, что я впервые за весь вечер не нашлась с ответом. Человек из моей колонки так говорить не умел. Человек из моей колонки вообще был картонным — я сама его таким нарисовала. Удобным. Плоским. Из тех, кого не жалко.

А этот дышал в темноте совсем не как картон.

Это, честно говоря, был непорядок.

* * *

Под утро — не знаю, во сне или уже нет — подушечный вал предательски съехал.

И моя рука оказалась там, где ей быть категорически не полагалось: на чужом тёплом плече.

Я отдёрнула её, как от раскалённого утюга.

Он не шевельнулся. Но я была почти уверена — почти, — что он не спит. Что лежит и улыбается в темноту своей единственной ямочкой. И что эту мелкую победу он мне ещё припомнит.

Я перелегла на самый край, вцепилась в матрас и до рассвета вела с собой строгую разъяснительную беседу о том, что тепло чужого плеча — это просто физика. Теплопередача. Школьная программа. Ничего личного.

Беседа, скажу честно, прошла так себе.

* * *

Утром под дверь подсунули конверт. Розовый. С сердечком.

«Первое испытание: расскажите, как вы познакомились, — так, чтобы поверила вся страна».

Я перечитала дважды.

Формально мы познакомились вчера. А по сути — год назад. Просто знакомство вышло заочным и, скажем так, односторонним: я написала про него колонку, он собрал досье на журналиста.

Целый год мы были знакомы ровно так, как бывают знакомы по разные стороны баррикад: он знал моё имя, я знала его слабые места.

И вот эту нежную предысторию нам предстояло превратить — на камеру, под скрипки — в историю большойлюбви.

Из всего, что имелось у нас на двоих, в наличии были год взаимной неприязни и одна ночь, поделённая подушечным валом.

«Чудно, — подумала я. — Просто чудно».

Глава 4: Первое испытание

Утро в «Паре по расчёту» начиналось не с кофе, а