Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров

Слово в слово эта же повесть читается и в Радзивилловской летописи, переписанной в конце XV века в Западной Руси, возможно, что и в том же Полоцке. Ее Радзивилловский (Кёнигсбергский) список украшен интересными миниатюрами-иллюстрациями, среди которых несколько посвящены и Рогнеде. Именно наличие миниатюр, воспринимаемых некоторыми исследователями как самостоятельный исторический источник, значительно повышает интерес читателя к информации этой летописи — еще задолго до кэролловской Алисы люди пришли к выводу, что книга без картинок и разговоров неинтересна.

Радзивилловская летопись является одним из трех иллюстрированных древнерусских памятников. Текстологические особенности Московско-Академического списка той же летописи, не имеющего миниатюр и содержащего ряд пропусков текста, который в Радзивилловском списке расположен между миниатюрами, заставляют предполагать, что иллюстрирован был уже общий для этого и для Радзивилловского списка протограф. Однако его миниатюры вряд ли были слишком древними: в Лаврентьевской летописи, совпадающей с Радзивилловской до 1205 года, никаких признаков иллюстрирования ее протографа нет. Так что миниатюры Радзивилловского списка не могут иметь более раннего, нежели XIII век, происхождения, а значит, в любом случае носят довольно условный, применительно к древнейшему периоду истории Руси, характер, не позволяющий ставить эти миниатюры слишком высоко в качестве исторического источника по древнейшему периоду истории Руси.

Сходство Лаврентьевской и Радзивилловской летописей объясняется учеными тем, что они восходят к Летописному своду, составленному во Владимире в 1205 году. В состав «Повести временных лет» история о публичном изнасиловании дочери Рогволода, повторюсь, не входит — и ни в одной летописи, кроме восходящих к Владимирскому Своду 1205 года, она не встречается.

«Полоцкая легенда» появляется в этих летописях не в связи с биографией Владимира, а в связи с ранней историей Полоцкого княжения, а потому ее статус как источника по истории Крестителя Руси сильно колеблется в зависимости от источниковедческой позиции историка. Н. М. Карамзин, несмотря на то что в молодости мечтал написать русскую историю с «яркими картинами», от включения в свою «Историю» этого сюжета воздержался, ограничившись лишь скептическим замечанием: «Справедливо ли сие гнусное обстоятельство? Нестор молчит о том» (Карамзин 1989: 280). Зато С. М. Соловьев уделяет этому сюжету несколько страниц, пространно объясняя позор Рогнеды гневом Добрыни, происхождение чьей сестры, а значит, и его собственное, она оскорбила своими словами о «робичиче» (Соловьев 1959: 171–173).

В современной историографии одни авторы, в основном научно-популярных изданий, следуют тем же путем, что и сценаристы «Викинга»: лихо переписывают полоцкую легенду в историю Владимира. Другие — осторожно оговариваются, что вот в позднейших источниках, сохранившихся в Лаврентьевской версии, есть и такой вариант истории. Третьи, после подробного разбора сказочных корней этой истории, с определенностью подчеркивают, что фольклорный и символический характер рассказа об изнасиловании дочери Рогволода «не позволяет расценить его как надежный исторический источник» (Милютенко 2008: 133). Но в целом некритический пересказ современными исследователями повествования Лаврентьевской летописи, «полоцкой легенды», как достоверно установленного исторического факта, является, увы, стандартным историографическим топосом.

Давайте попробуем разобраться в этом сюжете из ранней русской истории, который, как видим, может иметь далеко идущие политические последствия.

Сведения «Повести временных лет» о браке Владимира и Рогнеды — это рассказ об одном из эпизодов династической войны сыновей Святослава. Князь-завоеватель погиб в битве с печенегами у днепровских порогов в 972 году, но еще прежде, уходя с Руси, на которую не желал возвращаться, намереваясь княжить в Болгарии, он раздал сыновьям основные княжения: старшему Ярополку — Киев, среднему Олегу — Древлянскую землю, младшему Владимиру — Новгород.

Владимир был сыном князя Святослава и Малуши — ключницы (то есть заведующей домашним хозяйством) княгини Ольги. Отцом Малуши и ее брата Добрыни (будущей правой руки князя и былинного богатыря) называется «Малк Любечанин». Некоторых исследователей соблазнило созвучие его имени с именем убийцы Игоря — древлянского князя Мала, но это очевидная натяжка: Ольга, конечно, не стала бы держать детей уничтоженного ею убийцы мужа так близко.

Малуша, вероятно, была несвободной и не считалась ровней Святославу, поэтому поздние и малодостоверные источники, типа Никоновской летописи XV века, предлагают историю о том, что Ольга в гневе отослала Малушу в свое село «Будутину весь» (скорее всего, Выбуты под Псковом), где Владимир и родился. Но в ПВЛ ничего такого нет, Владимир впервые упоминается под 968 годом, когда Ольга с внуками осаждена печенегами в Киеве, и Владимир называется наравне с другими братьями.

Мог ли Владимир считаться «бастардом»? Видимо, нет, даже в христианской Западной Европе той эпохи разница «бастарда» и «законного сына» была весьма условна. Знаменитый Вильгельм Завоеватель, герцог Нормандии и покоритель Англии, также известен как «Вильгельм Бастард». Это значило, что брак его отца герцога Роберта и матери Герлевы заключен был не по христианскому, а по «датскому» праву — more danico, то есть традиционным обычаям скандинавов. Таким же обычаям, скорее всего, следовал и Святослав, женивший, к примеру, сына Ярополка на пленной греческой монахине. Поэтому и брак с Малушей, и рождение Владимира были вполне легитимны.

Любопытно, что Вильгельм стал в позднейших легендах Фландрии фигурантом истории, которая совпадает с историей Владимира и Рогнеды. Герцог посватался к Матильде, дочери графа Фландрии, но та ответила, что никогда не выйдет замуж за бастарда. Тогда, по легенде, Вильгельм прискакал во Фландрию, избил Матильду, бросил ее на пол и изорвал на ней платье шпорами (прозрачный намек на изнасилование). Разумеется, это выдумка от начала и до конца, Вильгельм и Матильда жили долго и счастливо, несмотря даже на попытки папы римского помешать их браку (Боюар 2012). Но эта зеркальная история позволяет лишний раз усомниться в полоцкой легенде: слишком уж типологически сходны обе сказки.

Под 970 годом Начальная летопись/ПВЛ рассказывает, как к Святославу пришли просить сына на престол новгородцы, угрожая иначе искать князя на стороне. «А бы пошел кто к вам», — якобы отвечает Святослав (систематическое издевательство над новгородцами — характерная черта ПВЛ). Ярополк и Олег отказываются идти на Север, и тогда Добрыня подговаривает новгородцев просить себе Владимира. Так Владимир становится новгородским князем.

У нас есть все основания не доверять этому анекдоту. Маленький Святослав при жизни Игоря сам считался новгородским князем, о чем свидетельствует трактат василевса Константина Багрянородного «Об управлении империей»: «приходящие из внешней Росии в Константинополь моноксилы являются одни из Немогарда, в котором сидел Сфендослав, сын Ингора, архонта Росии» (Константин Багрянородный 1991: 44–45). Да и позднее складывалось так, что Новгородом правил либо старший сын великого князя — Вышеслав, сын Владимира, Мстислав Великий, сын Владимира Мономаха, — либо, напротив, новгородский князь становился наследником Киева, как сам Владимир и его сын Ярослав. Новгород был престижным