Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

—Да сто гривен, — сказал он. — С вас сто. Работы там было всего ничего.

Он сказал чистую правду. Сто гривен. Ровно сто, ни больше ни меньше. Он даже руку приподнял, показывая ладонью, — мол, столько, не дороже.

Профессор Городецкий замер.

Лицо его медленно вытянулось, потом пошло пятнами, потом окаменело в выражении глубочайшего, почти философского возмущения. Он отложил книгу. Он снял очки. Он встал из кресла во весь свой сухой, нахохленный рост, и халат на нём встал торчком, как перья на рассерженной птице.

—Пятьсот?! — произнёс он голосом, в котором дрожала оскорблённая порядочность. — Молодой человек, вы в своём уме?

Дядя Жора моргнул.

—Чего пятьсот? — осторожно переспросил он. — Сто.

—Вот именно! Пятьсот! — взвился профессор. — За двадцать минут возни с проводами! За то, что вы там покрутили отвёрткой и обмотали мой фамильный щиток своей синей дрянью! Это, по-вашему, на пятьсот гривен работы?! Да в моё время за такие деньги меняли проводку во всём подъезде!

—Так я ж говорю — сто, — повторил Дядя Жора, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Сто. Не пятьсот. С-т-о.

—Опять пятьсот! — простонал старик и схватился за голову. — Господи, что за наглость! Что за времена! Содрать с пожилого человека пятьсот гривен, пользуясь его незнанием расценок! И ведь говорит — пятьсот, говорит и в глаза смотрит, и рука не дрогнет!

Дядя Жора стоял посреди заваленного книгами кабинета и чувствовал, как у него самого начинает дёргаться глаз. Он раскрыл рот. Закрыл. Снова раскрыл.

—Дмитрий Аркадьевич, — сказал он медленно и очень отчётливо, как говорят с глуховатыми и с пьяными. — Я. Прошу. Сто. Гривен. Одну. Бумажку. С Грушевским.

—Пять бумажек! — отрезал профессор, лезя дрожащими пальцами во внутренний карман халата, откуда показался потёртый кошелёк на кнопке. — Я всё прекрасно расслышал. Вы хотите пятьсот. Грабёж, конечно, форменный грабёж, но я не из тех, кто торгуется с мастеровым человеком из-за денег, это унизительно. На. Подавитесь.

И он сунул Дяде Жоре в руку пять стогривневых купюр. Новеньких, хрустящих, сложенных пополам.

Дядя Жора смотрел на эти пять бумажек и не понимал ничего. Совсем ничего. В голове опять зазвенело — тонко, по-комариному.

—Это много, — сказал он честно. — Это слишком много. Мне столько не надо. Возьмите четыреста назад.

—Что?! Ещё четыреста?! — Профессор отшатнулся, прижимая кошелёк к груди обеими руками, как мать прижимает дитя. — Девятьсот гривен?! Да вы совсем стыд потеряли! Это разбой! Это среди бела дня! Вон! Вон из моего дома, пока я милицию не вызвал! Берите свои пятьсот и убирайтесь, кровопийца!

—Какие девятьсот, — слабо сказал Дядя Жора. — Я ж отдать хотел...

—Вон!!!

Дядю Жору вынесло из квартиры профессора Городецкого вместе с сумкой, инструментом и пятьюстами гривнами в кулаке. Дубовая дверь захлопнулась за спиной с гулким, оскорблённым стуком, и было слышно, как изнутри лязгнул засов и старик ещё долго бормотал что-то про новые времена и упавшие нравы.

Дядя Жора спустился на один пролёт, сел на холодную мраморную ступеньку — ту самую, истоптанную за сто лет до ложбинки посередине, — и разжал кулак.

Пятьсот гривен. Пять новеньких бумажек. За двадцать минут работы и моток изоленты.

—Ну вот объясни ты мне, — сказал он негромко, обращаясь не то к самому себе, не то к лепному ангелочку, который скалился на него с потолка над лестницей. — Я ж ему сто сказал. Сто. Я ж своими ушами слышал, как я сказал — сто. А он мне пятьсот. И ещё орёт, что я грабитель. Это что, я с ума схожу или мир?

Ангелочек молчал. Ангелочки, как и лягушки, разговорчивостью не отличаются.

Дядя Жора посидел ещё немного, потом аккуратно сложил деньги и сунул их во внутренний карман куртки, поближе к сердцу. Пятьсот так пятьсот. Раз человек так настаивает. В конце концов, не он же навязывался — наоборот, отдать пытался. Совесть, можно считать, чиста. А деньги в доме лишними не бывают, особенно когда за свет третий месяц недоплачено и Тамара уже намекает, что хорошо бы новую стиральную машину, а то старая «Ока» скачет по ванной, как живая.

С этой относительно утешительной мыслью он встал, закинул сумку на плечо и пошёл вниз, к выходу, мимо молчащих химер, на жаркую, плавящуюся Банковую.

Знал бы он, что сто и пятьсот — это только начало.

* * *

До дома надо было ещё добраться, а это с Банковой на Борщаговку — целое путешествие. Сперва пешком вниз, потом ловить что-нибудь до метро, потом метро, потом маршрутка. Дядя Жора метро не любил — в жару там стояла такая духота, что хоть святых выноси, — поэтому решил сначала зайти в банк. Не в какой-нибудь, а в свой, тот, где у него была книжка и где он раз в месяц снимал отложенное и платил по той самой ипотеке, которую взяли два года назад и о которой Тамара поминала его всякий раз, когда он засиживался с Николаем у гаражей.

Отделение было маленькое, на углу, в первом этаже жилого дома. Прохладное — кондиционер работал, и одно это уже было счастьем. Дядя Жора вошёл, снял кепку, вытер лоб и пристроился в короткую очередь к единственному открытому окошку. Перед ним стояли двое: бабушка с пачкой квитанций и молодой парень в спортивном костюме, переминавшийся с ноги на ногу.

Раньше у Дяди Жоры была сберкнижка. Хорошая такая, с зеленоватыми страничками, в которые кассирша от руки вписывала приход и расход, и всё было ясно: открыл, посмотрел, сколько есть, и спишь спокойно. Но сберкнижки давно отменили — выдали взамен пластиковую карточку, которую он держал в той же бумажке, что и паспорт, и втайне недолюбливал. С книжкой было понятнее. С книжкой было по-человечески. А теперь — карточка, и пин-код, который он записал на бумажке и носил в кошельке рядом с картой, чем приводил Николая в священный ужас.

Николай-то, сосед, был на «ты» с прогрессом. Купил себе недавно навороченную мобилку — здоровенную, с ладонь, и всё тыкал в неё пальцем у гаражей, хвастаясь: вот, мол, гляди, Жора, я отсюда, не вставая, могу за квартиру заплатить, и за свет, и ипотеку перекинуть, и баланс посмотреть — всё в телефоне. «Приложение, — говорил Николай важно. —