О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

смыкается с известной идеей М.М. Бахтина о «многоголосости» романов Достоевского). На основе ши­роких по охвату материала сопоставлений и противопо­ставлении Берковский приходит к выводу о том, что для русской классической литературы характерен поэтиче­ский подход к миру, неразрывно связанный с высокой человечностью, демократизмом, близостью к трудовой жизни, интеллектуальным и нравственным исканиям общества и народных масс.

Пожелаем же работе покойного ученого — первому по времени возникновения в нашей научной литературе труду, где специально так углубленно, как она этого за­служивает, на основе изучения огромного и разносторонн­его сравнительного материала, с захватывающим и по­коряющим литературным талантом освещается эта важ­ная тема, — того распространения и успеха, которого труд его несомненно достоин.

При редактировании рукописи редакторами в нее были внесены лишь самые необходимые мелкие уточне­ния, каждый раз с учетом изложения тех же вопросов в других местах рукописи или позднейших статьях ав­тора. При ссылках на источники, как правило, сохра­нены указания на литературу, доступную автору, т. е. на издания, вышедшие до 1945 г., соответственно и ци­таты в таких случаях приводятся по этим изданиям. В случаях, когда автор дает цитату из иностранного источника в своем переводе, предпочитая его существо­вавшим в то время другим русским переводам, переводы эти сохранены. Вся — часто весьма нелегкая — работа по подготовке авторской рукописи к печати и сверка цитат, потребовавшие определения многих, не назван­ных автором литературных источников, а также разыскания их в различных библиотеках Москвы и Ленинграда, осуществлена Л.А. Виролайнен.

Г.М. Фридлендер

О МИРОВОМ ЗНАЧЕНИИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

I

Со времен Проспера Мериме и до наших дней Запад накопил огромную литературу о наших писателях. Литер­атура эта вначале была случайной, потом все возрастала и сейчас это сплошная масса. Вот уже более пятидесяти лет как русская литература изучается не только в Рос­сии, но и на Западе. Необходима связь того и другого изучения, нам нужно оценить сделанное Западом для русской литературы, нужно ответить западным критикам и историкам, как бы ни были они добросовестны и любовны в отношения к русской литературе, не всюду мы находим у них правильное слово и счастливую угадку, польза дела требует спора, тем более что у Запада существуют мнения, необычайно там живучие и на наш взгляд от начала до конца неверные. Запад плодовит к изучении отдельных русских авторов, Запад уже сам давно стал подводить итоги всему сказанному в Европе и в Америке о Тургеневе, о Достоевском, о Толстом, об одном Достоевском существуют четыре сводных монографии, одна, изображающая усвоение Достоевского всеми европейскими литературами, три других, посвя­щенные каждая истории Достоевского в трех больших литературах Европы.[5]

Разумеется, каких бы частных тем ни касался западный критик и исследователь, всюду сказывается общий взгляд его на русскую культуру и русское искусство. Именно эти общие убеждения Запада требуют раньше всего нашей ответной критики. Для нас самих дело огромной важности уяснить себе индивидуальные черты русского писательства, дать себе отчет, в чем состоит русское своеобразие в литературе, анализ и обоснование которого мы найдем и у Белинского, и у Добролюбова и у Аполлона Григорьева. Сами русские художники не­мало сделали для уяснения того, в чем состоит национальная природа русского искусства, здесь на первом месте стоят писания Горького, в чьих статьях сказано о национальном русском стиле первоосновное. Одновременно с этим познанием извнутри, накоплялись со стороны, с Запада, суждения и мнения о русской литературе и ее целом, часто очень острые и характерные, исподволь они сложились длинными рядами и сериями, и можно сейчас говорить о некоем внешнем образе русской литературы, о том, какой она во всем своем богат­стве рисуется извне, в восприятии и в понимании западных народов. Западные суждения имеют свою ценность для нас, они имеют предварительное значение в работе, к которой мы едва лишь приступаем. Полностью мы узнаем, что такое русская литература в ее своеобразии лишь тогда, когда будет проведено во весь их рост сравнительное изучение мировых литератур и русской, когда сопоставлены будут стиль со стилем и эстетика с эстети­кой. Это высшее честолюбие и высшая задача для наших историков литературы, где бы ни лежали их специаль­ные интересы — изучением чужих литератур и изучением родной принести данные для познания того, что такое родная литература и что она значит в кругу и в среде мировой словесности. Это труд долгий, и это труд поколений. Покамест же многое можно предузнать и предвосхитить, хотя бы в очень черновом и несовершенном виде из тех оценок русской литературы, которые сделаны были на Западе. Ведь вольно или невольно каждый западный критик судил о русской литературе, исходя именно из мировых сопоставлений, он сравнивал ее с литературой своей страны, с литературой Европы и так только входил в нее. Чуждость, необычность рус­ских произведении и желание их определить заставляли первых западных ценителей литературной России напрягать весь свои художественный опыт, а это был чаще всего национальный опыт, и так только они приобретали опору, чтобы духовно овладеть незнакомым явлением. Расчлененные, наукообразные сопоставления почти не встречаются у западных критиков русской литературы. Особенно у первых по времени критиков все сводится к общему взрыву мыслей и чувствований, к горячей .записи того, что удивило и обогатило их. Зато их отклик на русские явления целен и часто очень жизнен. Сгу­щенный опыт собственной национальной художественной культуры, на котором воспитан критик, который неотделим от него самого, обыкновенно сказывается в первых же общих его суждениях о русском искусстве. Он сравнивает, сам не зная того, что он производит сравнение и сравнения. Он высказывается лично, не зная, что он высказывается национально-коллективно. Статья, подписанная личным именем, нередко бывает высказываньем от имени целого века национальной культуры.

Здесь бывают нечаянные ошибки впечатления, но нет намеренной лжи, а ложь стала появляться, когда позднее выяснились огромные размеры русского влияния и когда ревнители собственных национальных литератур стали подыскивать соображения, пригодные для того, чтобы умалить это влияние — оно было обидным для их национального самолюбия. К тому же появились корыстные политические мнения — вместе с русской литературой хотели оттеснить и новую Россию, понизить ее роль в Европе.

Многое в западной критике конца века есть неразвернутое безотчетное сравнение литературного Запада с литературной Россией, сравнение — зачастую верное и многообещающее. Впоследствии, когда наши собственные исследователи дадут строгие и распространенные сравнения, эти наброски, эти первичные мнения и оценки западных критиков окажутся для нас подспорьем. Здесь сильнее других писатели и критики конца 19 века — их