Отдел по борьбе с милицией 1 - Анатолий Евгеньевич Матвиенко

в прокуратуру Минской области. Следователь Митрофанов, чья фамилия значилась в повестке, начал беседу с возмущённого спича об опоздании обвиняемого. И вообще, радушия в тоне его обращения с сотрудником милиции было не больше, чем поначалу у гебистов. Видимо, презрение к «младшим братьям по разуму» осталось немногим, что объединяло эти две правоохранительные структуры.

— Извините, коллега, меня вначале опросили товарищи из одной очень уважаемой организации, — возразил лейтенант и развёл руками. — Иначе предстал бы пред вами вовремя.

Того даже не заинтересовала «очень уважаемая организация», торкнуло панибратское «коллега».

— Мы вам не коллеги!

Ну да, гусь свинье не товарищ.

— Прошу прощенья. Точнее — будущий коллега. Только что принял предложение о переводе в прокуратуру. Справку, что в отношении меня сняты все обвинения, сейчас подмахнёте? Или позже зайти?

Выпендривавшийся прокурорский прыщ в чине юриста 1-го класса, то есть всего лишь капитан в переводе на погоны, в подмётки не годился по опыту подполковнику. От наглости посетителя вспыхнул как факел.

— Вы что себе позволяете⁈

— Значит, вам ещё не позвонили. Позвольте, я завтра зайду. Когда всё прояснится.

— Позвонили. И что? — прокурорский сунул палец за ворот нейлоновой белой рубашки, перетянутый галстуком. — Я — лицо процессуально независимое. Сам решу, когда и на каком основании освобождать вас от ответственности за содеянное. Или не освобождать.

— Позвольте воспользоваться вашим телефоном. Вероятно, вам недостаточно чётко довели: есть мнение, согласованное с партийными органами, что преследование меня по факту убийства гражданки Шинкевич нужно прекратить немедленно. Что же, придётся повторно…

У Леонида даже номера Сергея Сергеевича не имелось. Но на столе — телефонный справочник, там общий телефон дежурной части КГБ, вряд ли людей с такими именем-отчеством в центральном аппарате конторы несколько. Главное же было намекнуть на угрозу звонка правильным тоном.

Прокурорский немедленно сбавил обороты.

— Не стоит делать никаких звонков. Но поймите, лейтенант. В деле осталось много невыясненных вопросов. Пока их не закрою, хотя бы формально — протоколами, вынести постановление о прекращении в отношении вас уголовного преследования я не вправе. Вы же тоже имеете юридическое образование! Должны понимать.

Прозвучало круто. На кителе, висевшем на стуле, блестел синий ромб выпускника университета, наверняка — юридического факультета БГУ. Поставить словом «тоже» на одну доску университетский диплом и презренную бумажку школы Министерства охраны общественного порядка — это верх самоуничижения для воспитанника лучшей юридической профессуры республики.

— Имею высшее, да. И практические навыки тоже. Потому знаю, что вам ничего не стоит поставить даты на протоколах и постановлениях задним числом. Мне же индульгенция требуется сегодня. Крайний срок — завтра.

— Что вам требуется⁈

Обладатель университетского диплома слова «индульгенция» не знал, темнота.

— Справка, заверенная подписью следователя и печатью прокуратуры области, что в отношении меня не ведётся уголовное дело, и перед законом я чист как новорождённый.

Они препирались ещё несколько минут, после чего пришли к соглашению: Леонид подписывает протокол допроса, в котором повторно воспроизведены все его показания мядельским пинкертонам с отрицанием виновности, следователь даёт справку. Протокол тот заполнял от руки, за справкой бегал минут двадцать, но всё-таки принёс — отпечатанную на пишмашинке и с синей круглой печатью областной прокуратуры.

— Ну вот, я так и думал, юрист 1-го класса — первоклассный юрист по определению. Спасибо и прощайте… коллега.

Тот понимал, что милиционер его подкалывает, а чем крыть? Остался в кабинете, глядя вслед неприязненным взором.

Глава 2

2.

Лёха, ныне — Алексей Петрович, опер ОБХСС в Советском районе города Минска, слыл блатным. По правде говоря — зря. Его дядя тоже трудился милиции, конкретно в ГАИ, но не на столь высокой должности, чтоб быть вхожим в начальственные кабинеты, подпихнув вверх карьеру племянника. Проставить техосмотр в талоне, обеспечить приятные глазу цифры на номерных знаках да помочь на экзамене ради получения водительских прав — предел его возможностей, что не густо. Лёха, как и Леонид, отслужил в армии, сдал вступительные на «отлично», словом, сам себя тянул и жилы рвал. Повезло ему лишь в том, что баба Матрёна, вдовая тётка матери, уступила ему комнату в квартире-панельке, что в пятиэтажке прямо за мужской колонией на улице Опанского, сама осталась во второй коморке. Тем не менее, в условиях дикой нехватки жилья выпускник школы МООП считался сравнительно обеспеченным квадратными метрами и не нуждавшемся в общежитии, как большинство, оттого без труда добился назначения в УВД города. Разумеется, столь завидного жениха захомутали сразу — на танцах в Доме офицеров. Рациональные минские девахи, несмотря на пренебрежение к милицейской форме по сравнению с «настоящей военной», прекрасно просчитывали: их избранник останется в столице союзной республики, а не отправится в дальний гарнизон к чёрту на рога, увозя с собой жену, зачастую уже беременную. Зарплата лейтенанта милиции (должность плюс звание) всего на 20 рублей меньше, чем у армейского летёхи, не считая сосланных в Заполярье. Зато возможностей что-то достать, простым смертным недоступное, несравнимо больше. Особенно у борцов с хищениями социалистической собственности.

Вспоминая увольнительные и походы на танцы, Леонид купил бутылку водки «Московской», больше одной Варя не допустит к употреблению, конфет для супруги товарища… и сверх ничего, справедливо полагая, что провинциальный опер ничем не удивит городского ОБХССника. Тем более выведен за штат на время расследования, денежное довольствие не начисляется. Типа в отпуске за свой счёт, с деньгами туго. Врагу бы такой отпуск!

Вышел из троллейбуса напротив деревянного кинотеатра «Нёман» и неторопливо пошагал вперёд, обходя высокий дощатый забор колонии с колючей проволокой наверху. Асфальт, щедро разогретый июньским солнцем, был весь в трещинах и щербинах. Зелёная зона между пешеходной и проезжей частью, газоном её назвать язык не повернётся, щедро заросла некошеной травой, местами загаженной битыми бутылками, целые бережно собирались и относились в пункты приёма стеклотары. В другом Минске начала третьего тысячелетия бывать приходилось часто, и это два совершенно разных города. Тот — вылизанный, тротуары сплошь в плитке, отмечены велосипедные дорожки, газоны подстрижены травинка к травинке, не то что бутылку — и окурок редко где увидишь. Машины блестящие, китайско-белорусские «Белджи», европейцы, американцы, японцы, корейцы, вот только российских кот наплакал, их белорусы не любят. Здесь же, в стране победившего социализма, любой убогий «москвич» держат за счастье, а так катаются на латанных-перелатанных «опелях», вывезенных из Германии в 1945-м, не от коллекционного пристрастия к олдтаймерам, а от безысходности. Прямо по той же улице Опанского медленно тащилась телега, запряжённая единственной лошадью. Дед в телогрейке, надетой