Микеланджело. Беспокойная жизнь - Антонио Форчеллино

капеллы и гробницы Юлия II мы получили новые знания, которые впервые можно использовать для интерпретации образа Микеланджело: эти знания помогут нам нейтрализовать мифы и приблизиться к божественному мастеру и страдающему человеку, каким являлся Микеланджело. Результаты поразительны. С одной стороны, сам мастер рассеивает миф о нем. С другой — его искусство становится еще более возвышенным, когда мы видим, что оно коренится и взрастает в бедах, конфликтах и страданиях тяжелой повседневной жизни. И это лишь внешнее противоречие, которое не желали признавать в прошлые столетия, но которое хорошо знакомо Новому времени. Несомненно, именно поэтому Микеланджело и сегодня продолжает очаровывать нас как самый современный из когда-либо живших художников.

Глава I

Юность

1. Рожденный в козьем краю

До восхода солнца оставалось еще четыре бесконечно долгих часа. Небольшой дом примостился на вершине скалы, глядящей на оцепеневший от зимнего холода лес. Ледяной ветер был столь силен, что с северной стороны дома, там, где стена нависала над обрывом, ставни были наглухо закрыты. Но в выходящих окнами на жилой двор трех комнатах второго этажа царило беспокойное оживление: здесь сновали туда-сюда служанки и, борясь с нарастающей тревогой, томился в ожидании мессер Лодовико.

Даже сквозь толстые стены дома, возведенные из серой глинистой породы, обломки которой собирали для строительства под отвесными склонами горы, доносились крики женщины, рождающей на свет своего второго сына. Лодовико, один раз уже переживший эту муку, боялся не только того, что в случае нужды помощь не доберется до их затерянного в горах Казентино дома. Его неотступно преследовала мысль о падении жены с лошади, случившемся полгода назад во время переезда в это забытое Богом место. Хотя супруга была уже на четвертом месяце, а путешествие предстояло утомительное и еще более рискованными обещали быть роды в краю, где врача, возможно, и отродясь не видывали, Лодовико, спасаясь от нищеты, пришлось согласиться на место подеста[5] в этом самом незначительном из флорентийских владений. Жалованье было ничтожное, пятьсот лир за шесть месяцев, на которые еще надо содержать двух нотариев, трех слуг и конюха. Однако что было делать? На более денежную должность подеста на подвластных Флоренции землях, с жалованием в 2600 или 3000 лир, рассчитывать, конечно, не приходилось. Лодовико давно скатился в самый низ социальной лестницы, обеднев настолько, что под угрозой оказалось достойное существование семьи. Он даже рисковал расстаться с привилегиями флорентийского гражданина и затеряться в не имеющей общественного веса массе ремесленников, наемных работников и художников.

Когда-то их семья могла похвастаться завидным положением в среде флорентийского патрициата: двумя столетиями раньше его предок Симоне ди Буонаррота входил в Совет Ста[6] — но эти времена давным-давно прошли. Ушло и время, когда его дед, Буонаррота ди Симоне, суконщик и меняла, ссудив значительную сумму Коммуне, занимал высшие посты в городском управлении. К несчастью, он умер слишком рано, всего в пятьдесят лет, в 1405 году, унеся в могилу звезду удачи своего рода. С его уходом закончились дни славы. Семья стала катиться к упадку при отце Леонардо: обременительное приданое для дочерей, неуплата налогов, все более жалкие должности. Уже Леонардо двадцатью годами раньше был вынужден согласиться на должность подеста в этом непрестижном месте и привез с собою сыновей. Может быть, отчасти поэтому Лодовико тоже согласился приехать сюда. Это захолустье, по-видимому, как-то осталось в памяти, потому он и предпочел служить здесь, а не в другой столь же безвестной и к тому же совсем чужой крепости. Только вот беременная жена, бесконечно долгое путешествие и злосчастное падение с лошади с Бог знает какими последствиями для ребенка. А до зари еще целых четыре часа…

Внезапно крики стали совсем истошными и столь же неожиданно прекратились, а на смену им раздался торжествующий плач осилившего нелегкое дело младенца. Он сумел-таки родиться — родиться здоровым и невредимым в этой глухомани. Место, которое он избрал, чтобы появиться на свет, называлось Капрезе[7] и с того утра оно займет почетное место на географической карте истории. Младенца назовут Микеланджело, он станет живописцем, скульптором и зодчим и будет самым прославленным художником своего времени. На протяжении необычайно долгой жизни он отметит своим присутствием многие блистательные города, в первую очередь Флоренцию и Рим, но этот глухой, затерянный в апеннинских долинах козий край останется местом, вернее других передающим его дикий и строптивый характер, хотя он и покинул его всего через несколько месяцев после рождения.

Тревоги Лодовико рассеялись утром 6 марта 1475 года, но для флорентийцев, живших по календарю, в котором год начинался со дня Воплощения Господа[8], условно датируемого 25 марта, это было 6 марта 1474 года. Лодовико в своей книге записей дотошно фиксирует расхождение в датах: «Записываю на память, что сегодня, в день 6 марта 1474 года, родился у меня младенец мужеского полу, я нарек его именем Микеланьоло, а родился он утром в понедельник, около 4 или 5 часов […] Обрати внимание, что 6 марта 1474 года — это по флорентийскому стилю от Воплощения, а по римскому же от Рождества будет 1475»[9].

К счастью, той ночью, когда появился на свет Микеланджело, для звезд на небосклоне не имела значения разница между принятыми в многочисленных малых государствах Италии стилями летосчисления (наряду с многими другими расхождениями). В Риме было 6 марта 1475-го, во Флоренции — 6 марта 1474 года, на небесах же Меркурий и Венера входили во второй дом Юпитера, задавая тем самым судьбе мощное чувственное начало, пусть речь и идет о чувственности, которую художник будет неустанно воплощать в своем искусстве и которой почти не испытает в личной жизни.

Два дня спустя, 8 марта, Микеланджело крестили в маленькой церкви Сан-Джованни, посвященной особо почитаемому флорентийцами святому, в присутствии настоятеля, нотария и нескольких жителей Капрезе. Срок службы Лодовико истекал в том же месяце, 29-го числа, и, как только стало возможным пуститься в путь, семья вернулась в родной город — но без младшего сына, которого отдали кормилице в местечко Сеттиньяно, в трех милях от Флоренции, где семья владела крохотным имением. «Угодье… с господской усадьбой и домом для работников и обрабатываемыми землями, виноградниками и оливковыми деревьями»[10] давало к этому времени всего 32 флорина дохода; впоследствии Микеланджело превратит его в крупное поместье, присоединив к нему новые участки земли.

Во Флоренции было принято отдавать детей кормилице, и