Холодные ночи детства - Тезер Озлю

школу на санках – особая радость. Солнце освещает снег на ветках деревьев. Дети толкают мои санки. Не могу вспомнить, грели ли маленькие железные печки в классах? Учительница ищет вшей в волосах. Тех, у кого находит вшей, бьет. У старой учительницы толстые пальцы с огромными наростами на ногтях от странной болезни.

Маленький каменный дворик, зажатый между зданиями, – единственное место, куда мы можем выйти на воздух. Здесь растет несколько деревьев. Высокие каменные стены обрамляют деревянные скамьи. Узкий проход из дворика ведет в мужской лицей. Появление мальчика на перемене – невероятное событие. В такой момент все девчонки во дворе хихикают, шепчутся между собой. Каждая чувствует себя словно с ним в постели. Три года немецкий ведет одна и та же монахиня. Входит в класс на несколько минут позже, торопливо. Лицо в красных пятнах. Шмыгает крючковатым носом, дергает плечами, закатывает рукава и поправляет юбку сзади, словно хочет сесть. Подходит к доске, откидывает голову. Поднимает подбородок, как командир, осматривающий строй. Мы повторяем движения.

– Да пребудет с вами Бог, дорогие дети! —

приветствует она нас.

– Да пребудет с нами Бог, дорогая сестра! —

отвечаем ей мы.

– Кем бы я ни стала, хочу стать безупречной! —

взывает она к нам.

– Кем бы я ни стала, хочу стать безупречной! —

вторим ей мы.

– Сегодня повторяем «о»! – объявляет она.

Наш класс, состоящий из сорока бледных лиц в темной форме, орет хором, вслед за монахиней:

– Горести начинаются по утрам!

– Горести начинаются по утрам!

– Рано или поздно – всегда горести!

– Рано или поздно – всегда горести!

– Но пусть день начнется с горестей!

– Но пусть день начнется с горестей!

– Оставим горести, Господи!

– Оставим горести, Господи!

– Господь сегодня и завтра расправит крылья!

– Господь сегодня и завтра расправит крылья!

– Потому что любит нас!

– Потому что любит нас!

– Садитесь!

– А «Дорогую Ханнелору» петь не будем?

– Встаньте! Споем «Дорогую Ханнелору»!

– Дорогая Ханнелора!

– Дорогая Ханнелора!

– Веселое воскресное дитя!

– Веселое воскресное дитя!

– Ты родилась в воскресенье!

– Ты родилась в воскресенье!

– Благословенное розами дитя!

– Благословенное розами дитя!

Эти строки она сочинила сама. Почти в каждом немецком слове – «o». Она особенно растягивает эту букву, приучая наши рты к немецкому «o». Затем переходит к ежедневному рассказу. О смерти Ницше. Как Бог наказал его за отрицание Бога, сведя с ума:

– Он ел свое дерьмо из горшка. В последний миг закричал (сама кричит, играя, как в театре): «Приведите мне священника!» Но было поздно. Бог не принял его к себе, Бог его наказал.

Каждый урок после этих религиозных историй переходим к стихам Гёте:

На всех вершинах тишина,

Ни одно дерево не дышит,

Птицы в лесу молчат,

Подожди немного,

Скоро и ты погрузишься в тишину…

– Что значит «погрузиться в тишину»?

– Смерть, дорогая сестра.

– Да. Смерть. Воссоединение с Богом. Самый священный миг… Самый священный миг достижения Бога. Единственный истинный миг бытия… Смерть. Соединение с Богом.

Во дворе льет дождь. Если выглянуть из окна, то виден кусочек бетонного забора, темно-коричневые деревянные скамьи и капли дождя.

Я в первом классе. Смерть Сталина воспринимают как праздник. Мы играем прямо на карте мира. На Советский Союз ставим надгробие Сталина. Эйзенхауэр – ангел.

Когда он становится президентом:

– Америка – наш брат! Америка – наш брат! – Мы прыгаем, держась за руки.

По пятницам монахини не едят мясо. Из кухни во двор поднимается запах жареной рыбы.

В кварталах мелких буржуа все завидуют нам из-за нашей школьной формы, так как по ней видно: мы учимся в иностранной школе. С тяжелыми портфелями за спиной мы с Гюнком шагаем по бульвару Фатиха, где еще не срублены старые платаны.

– Вот на этой улице мы живем, – говорит он.

– А мы в двух остановках отсюда, – отвечаю ему я.

Гюнк приходит к нам впервые. После короткого разговора становится понятно, что мы дети из семей одного круга. Гюнк – первый друг, которого я без стеснения привожу в наш дом в тупике, перегороженном лачугами. Он не удивляется. Больше того: говорит, что наш дом шире и уютнее их.

У этого худого впечатлительного парня бледное лицо, прямые черные волосы, умный взгляд.

– Ты читала Золя? – спрашивает он.

Сразу читаю несколько романов Золя, полных боли. Затем мы с Гюнком погружаемся в мир романов и персонажей Достоевского. Рассказ пьяного отца Грушеньки о том, почему он пьет, заставляет меня рыдать. Эти романы так созвучны нашему миру.

По утрам в семь, заходя за Гюнком, наблюдаю, как светлеет небо. Уличные фонари гаснут. Минут на пять-десять мы задерживаемся в каменном коридоре. Его родители уже встали, собираются в школы, где оба преподают. Мать очень преданна школе, ученикам, успеху и особенно «родине». Каждое утро говорит нам о долге перед отечеством. Отец Гюнка – человек поспокойнее. Свободное время проводит с друзьями в кафе, за нардами. К миру относится с иронией. Постоянно курит.

Все домашние Гюнка и все наши (кроме Бунни) ходят в школу. Никто не работает на фабрике, в лавке, офисе или мастерской. Поэтому вся жизнь – школа. «Центр обучения».

(Годы спустя, когда я вижу в утренней тьме сырого стамбульского утра крошечных первоклашек в черной школьной форме, заучивающих патриотические стихи… я не могу удержаться от мысли: «Ничего не изменилось».

Хочу разогнать облака, схватить солнце, бегать с детьми по холмам, жить с ними деревьями, ветром, солнцем, дождем, людьми.)

Трамваи еще ходят. Зеленый вагон на маршруте Бешикташ – Фатих набит битком.

Мы сидим в каменном холле у Гюнка. Здесь диван, перед ним деревянный стол, у окна комод с радио. Его старший брат иногда орет оперные арии у себя в комнате. Вечереет. Брат еще не встал. Через некоторое время выходит из комнаты в просторной полосатой пижаме. Делает вид, что не видит нас. Завтракает на кухне стоя. Молчит. Из комнаты валит густой сигарный дым. Потом брат переодевается. Берет газету, заложенную матерью в книгу, зимой – бежевое пальто и молча уходит.

– Он никогда не разговаривает? – спрашиваю я друга.

– Очень редко, – отвечает Гюнк.

Затем мы пускаемся в разговор о депрессии наших старших братьев. О давлении, которое их депрессия оказывает на семью, о том, какие они веселые и разговорчивые с друзьями. Комната у брата Гюнка маленькая. Забита книгами. Гюнк спит с родителями. Сестра – в гостиной. В доме у Гюнка вообще нет платяных шкафов. Всё висит за дверями.

Той осенью, зимой, весной и летом мы еще дети. Но вместо детской радости внутри нас странное недовольство, тоска. Учителя-родители, тесные дома в мусульманских кварталах, церковная атмосфера католической школы, безумное поведение монахинь, несовместимое с нашими мыслями, другие учителя, обучение, отсутствие потока, направляющего наши мысли, вся