Личины сексуальности - Палья Камилла

что даже в V столетии сатирический ответ аполлонизированному театру дают декадентские пьесы Еврипида. Проблема точной оценки греческой трагедии связана не только с утратой трех четвертей оригинального свода произведений, но и с отсутствием хотя бы одной полностью сохранившейся Сатаровой драмы. То был непристойный комический бурлеск, завершавший классическую трилогию. В греческой трагедии последнее слово всегда оставалось за комедией. Современная литературная критика перенесла викторианскую и, как мне кажется, протестантскую суперсерьезность на языческую культуру, и такой подход до сих пор является основополагающим в преподавании гуманитарных дисциплин. Парадоксальным образом обращение к варварским хтоничес-ким реалиям вызывает не уныние, а юмор. Отсюда странный смех де Сада, его остроумие посреди самых фантастических жестокостей. Ведь жизнь — комедия, а не трагедия. Комедия рождается в столкновении Аполлона и Диониса. Природа всегда корректирует наши помпезные идеалы.

Героини в трагедии — редкость. Трагедия — мужская парадигма подъема и разрушения, график, на котором драматическая и сексуальная кульминация неотчетливо аналогичны. Кульминация — еще одно западное изобретение. Традиционные восточные истории — это живописная линейная цепь событий. В них слабо ожидание или ощущение конца. Резкий вертикальный пик западного повествования, подобный позднейшему пику оркестровой музыки, представлен «Эдипом-царем» Софокла, максимальный момент напряжения которого Аристотель назвал peripeteia, переломом. Кульминация западной драмы вызвана агоном мужской воли. Через действие — к идентичности. Действие — это способ убежать от природы, но всякое

* Средства, при помощи которых, по мнению Аристотеля, в трагедии происходит катарсис. См.: Аристотель. Поэтика. 1449Ь27 // Аристотель. Соч. Т. 4. М., 1984. С. 651.

действие возвращается вспять к истокам, к чреву-могиле природы. Пытаясь убежать от матери, Эдип устремляется прямо в ее объятия. Западное повествование — некий детектив, процесс расследования. Но поскольку разгадка невыносима, каждое открытие влечет за собой новое вытеснение.

Главные героини трагедий — Медея и Федра Еврипида, Клеопатра и леди Макбет Шекспира, Федра Расина — искажают жанр своим разрушительным отношением к мужскому действию. Женщина в трагедии не так нравственна, как мужчина. Ее воля-к-власти обнажена. Ее действия находятся под сенью хтониче-ского. Они — потайной ход, по которому в драму проникает иррациональное, они впускают варварскую силу, изгнанную из жанра с самого его возникновения. Западная трагедия — горнило испытания и очищения мужской воли. Ввести в нее женские персонажи сложно не только в силу мужских предрассудков, но и вследствие инстинктивных сексуальных направленностей. Женщина привносит в трагедию непреображенную жестокость, потому что женщина и есть та проблема, которую пытается решить этот жанр.

Трагедия представляет мужскую игру, изобретенную для того, чтобы вырвать победу у поражения. Дело не в порочном выборе, не в порочном действии и даже не в самой смерти, ведь она — всего лишь ситуация окончательного выбора. Самый серьезный вызов всем нашим надеждам и мечтам бросает беспорядочное биологическое поведение-по-привычке, совершающееся с нашим участием и помимо нас ежечасно изо дня в день. Сознание — жалкий пленник своей телесной оболочки, чьи волнения, циклы и сокровенные желания оно не может ни замедлить, ни ускорить. Это хтоническая драма, лишенная кульминации и представляющая собой бесконечное движение по кругу, цикл за циклом. Микрокосм зеркально отражает макрокосм. В красных клетках нашего тела свободная воля рождается мертвой, потому что в природе нет свободной воли. Выбор, сделанный не нами по заданной схеме, преподносится нам готовым как наш собственный.

Неприязнь трагедии к женщине происходит от неприязненного отношения природы к человеку. Для всей доисторической эпохи характерно отождествление женщины с природой. Общество зависимых от природы охотников или земледельцев почитало женское начало как имманентную сущность плодородия. По мере развития культуры ремёсла и торговля обеспечивали накопление запасов, защищающих человека от капризов погоды или неблагоприятной географии. Связанное с этим ослабление зависимости от природы ослабляло и важность женского начала.

После того как Запад отверг древний смысл женского начала, буддистские культуры еще долго хранили ему верность. Мужское и женское, китайские ян и инь, — уравновешенные и взаимопроникающие силы в человеке и природе, и этим силам подчиняется общество. Этот закон покорного принятия уходит корнями в Индию, страну неожиданных крайностей, где муссон за одну ночь может стереть с лица земли 50 ООО человек. Феминность культа плодородия всегда амбивалентна. Индийская богиня природы Кали — творец и разрушитель, она раздает блага одними руками и убивает другими. Это владычица в ожерелье из черепов. Те американские феминистки, что призывают нас вернуться к великим богиням-матерям, «забывают» в своих интересах о моральной двусмысленности этих богинь. Но, желая воспользоваться оружием природы, мы можем легко обратить его против себя.

Западная культура с самого начала своей истории уклоняется от феминности. Последним значительным западным обществом, поклонявшимся женскому началу, был минойский Крит. Примечательно, что после падения ему уже не удалось восстановиться. Непосредственная причина его крушения — землетрясение, чума, вторжение — не важна. Показательно то, что культ женского начала не может стать залогом культурной силы или жизнеспособности. А выжила, преодолела обстоятельства и запечатлела свой образ мыслей в Европе микенская культура воинов, описание которой донес до нас Гомер. Мужская воля-к-власти: микенцы с юга и дорийцы с севера смешиваются в аполлонических Афинах, с чего и начинается греко-римская линия западной истории.

И аполлоническая, и иудео-христианская традиции трансцендентальны. Иначе говоря, они стремятся преодолеть, или трансцендировать, природу. Победив свою противоположность в греческой культуре, дионисийскую стихию, о которой я еще поговорю подробно, высокая классика стала триумфом апол-лонического. Иудаизм, породивший христианство, — самый энергичный протест против природы. Ветхий Завет утверждает, что Бог Отец создал природу, что предметные и половые отличия вторичны по отношению к Его маскулинности. Иудео-христианство, подобно почитанию олимпийских богов в Греции, — это культ неба. Это более высокая стадия истории религии, которая повсюду зарождается с культа земли, с почитания плодородной природы.

Переход от культа земли к культу неба оттесняет женщину в низшую сферу. Ее таинственные производящие силы и сходство округлостей ее грудей, живота и бедер с очертаниями земли делали ее самым центром древнего символизма. Она была моделью Великой матери, чьи изображения повсеместно сопровождали рождение религии. Но культы матери не были связаны с общественной свободой женщины. Как раз наоборот, и я еще покажу, обсуждая Голливуд в одном из разделов этой книги, что культовые объекты оказываются заложниками своей символической инфляции. Каждый тотем живет в окружении табу.

Женщина была идолом магии чрева. Представлялось, что она тучнеет и рожает, следуя своему собственному закону. От начала времен женщина казалась таинственным существом. Почитая, мужчина боялся ее. Она — то темное чрево, что вытолкнуло его из себя и готово вновь поглотить. Объединенные стремлением защититься от феминной природы,