Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

рассказа: он должен быть быстрым, — и продолжает: «здесь подходит ответ, который однажды был дан человеку, замешивавшему тесто, когда тот спросил, какое тесто должен он сделать, твердое или мягкое? — Ну, а нельзя ли тогда сделать хорошее тесто?»[18]. Единственное, чего я боюсь, — это сенсации, в особенности — связанной с признанием. Хотя наше время и отличается свободомыслием, либерализмом и спекулятивным характером, хотя священные требования прав личности и отстаиваются каким-нибудь особо ценным оратором, которого всегда приветствуют одобрительными возгласами, мне все-таки кажется, что вопрос постигается недостаточно диалектически, так как в противном случае усилия избранных едва ли награждались бы буйным ликованием, новыми «ура» среди ночи, факельным шествием и другими будоражащими вмешательствами в права личности. Каждому должно быть разрешено — это кажется дешевле — в позволительных вещах делать то, что ему нравится. Вмешательство имеет место только в том случае, если то, что делает один, будет обязывать и другого что-нибудь сделать. Всякое высказывание недовольства потому позволительно, что оно не вмешивается в жизнь другого, ни к чему его не обязывает. Так, если толпа приносит какому-то человеку свое Реrеat, то это никакое не вмешательство в его свободу; его не призывают что-либо делать, от него ничего не требуется, он может невозмутимо продолжать сидеть в своей комнате, курить свою сигару, быть занятым своими мыслями, шутить с возлюбленной, испытывать удобство домашнего халата и сладко почивать — да, он может даже отсутствовать, так как его личное присутствие совершенно не требуется. Иначе обстоит дело с факельным шествием: если виновник торжества отлучился, ему надо немедленно спешить домой; если он только что зажег хорошую сигару, он должен сию минуту отложить ее в сторону; если он отправился спать, он должен тотчас же встать снова — у него едва ли хватает времени надеть штаны — и затем с непокрытой головой держать речь под открытым небом. Что имеет силу для выдающихся индивидуальностей — речь идет об известных манифестациях народных масс, — то же и тем же самым образом имеет силу и для нас, маленьких людей, в малых пропорциях. Литературные нападки, например, не являются вмешательством в личную свободу писателя; разве не должен каждый иметь право выразить свое мнение, а подвергшийся нападкам может ведь невозмутимо пестовать свою работу, набивать свою трубку, оставив нападки непрочтенными, и т. д. Признание, напротив, носит более щекотливый характер. Литературная критика, которая указывает кому-то на дверь, не является вмешательством, но критика, которая отводит кому-то место внутри, внушает опасения. Прохожий, который смеется над кем-то, совершенно не обязывает его к тому, чтобы что-то делать, наоборот, он сам скорее остается ему чем-то обязан, а именно: тем, что ему дали повод посмеяться. Каждый пестует свое без какой-либо беспокоящей или обязывающей обоюдосторонности. Прохожий, который упрямо рассматривает кого-то и взглядом дает понять, что он не находит его достойным того, чтобы снимать перед ним шляпу, вовсе не обязывает того что-нибудь делать; наоборот, он освобождает его от необходимости что-либо делать, а именно: от такого неудобства, как снятие шляпы. От поклонника, напротив, так легко не отделаешься. Его трогательная предупредительность легко оборачивается для бедного кумира требованием таких же больших воздаяний с его стороны: он и слова не успевает сказать, как уже всю жизнь должен выплачивать тяжелые налоги и воздавать должное, даже если бы сам он был самым независимым человеком. Если один писатель заимствует идею у другого писателя, ничего ему о том не говоря, и извращает то, что позаимствовал, то он не совершает никакого вмешательства в личные права другого. Если же, напротив, он, возможно, даже с восхищением, называет его тем, кому он обязан — обязан извращением, — тогда он смущает его в наивысшей степени. Поэтому, если понимать диалектически, то не негативное, а только позитивное является вмешательством. Как удивительно! Подобно тому как известная свободолюбивая нация, североамериканцы, изобрела самое жестокое наказание — молчание[19], так и либеральное, отличающееся свободомыслием время изобрело в высшей степени нелиберальные, претенциозные мероприятия: факельные шествия по вечерам, три раза в день хвалебные возгласы, девятикратное «ура» для великих и похожие, более скромные «шикарности» для маленьких людей. Принцип социальности является как раз нелиберальным.

То, что здесь предлагается, — это снова пьеса, propria manu, proprio stipendia, propriis auspiciis. Автор является собственником в той мере, в какой является хозяином того крошечно малого, чем он владеет, но, впрочем, от того, чтобы иметь крепостных, он далек точно так же, как и от того, чтобы самому таковым являться. Он надеется, что судьба снова будет покровительствовать этому маленькому предприятию и прежде всего не допустит, чтобы дело приняло трагикомический оборот, т. е., чтобы некий провидец с чрезвычайной серьезностью — или же какой-нибудь жулик в шутку — пришел и внушил нашему времени, что это предприятие что-то собой представляет, а затем сбежал и оставил писателя со всем этим, как отданного под залог крестьянина.

Й. К.

Введение

Ты, может быть, помнишь, мой дорогой читатель, что в конце Философских крох (с. 162)[20] можно найти в высказываниях нечто такое, что могло бы выглядеть как обещание продолжения. Если его рассматривать в качестве обещания, то это выражение («если я когда-нибудь напишу следующий абзац») было, пожалуй, крайне небрежным и настолько далеким от такого обещания, как обручение[21], насколько это только возможно. А потому я и не чувствовал себя связанным этим обещанием, даже если в мои намерения с самого начала входило сдержать его и вместе с обещанием, одновременно, уже было готово все необходимое. Обещание могло бы быть дано с большой торжественностью, in optima forma, однако это было бы непоследовательно — издать такую пьесу, которая, согласно своим качествам, и не могла и не хотела бы вызвать сенсацию, и затем дать в ней торжественное обещание, которое, в случае чего, было рассчитано на сенсацию и, пожалуй, действительно вызвало бы невероятную сенсацию. Ты ведь знаешь, как это случается. Писатель выпускает очень большую книгу; едва минует восемь дней, он по случаю разговаривает с одним читателем, который, испытывая жгучую тоску и проявляя вежливое участие, спрашивает: правда ли, что он намедни написал новую книгу. Писатель очарован: иметь такого читателя, который так быстро прорабатывает большую книгу и, несмотря на проделанную работу, сохраняет расположение. Ах, бедный, его обманули! В ходе разговора этот благосклонный, заинтересованный книгой читатель, который томится в ожидании новой книги, признается, что он ее вовсе не читал и, вероятно, у него никогда не будет для этого времени, но в одном обществе, где он был, он слышал разговор о новой книге этого писателя, и теперь его исключительно занимают