Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

сведения по данному вопросу. — Писатель издает сочинение и размышляет примерно следующим образом: ну, теперь у меня месяц сроку, пока господа рецензенты его не прочитали. Что происходит? На третий день появляется скоропалительный отклик, который заканчивается громогласным обещанием рецензии. Этот крик вызывает невероятную сенсацию. Постепенно о книге забывают, рецензия так никогда и не появляется. Два года спустя в одном кругу заходит речь об этом сочинении, и хорошо осведомленный человек напоминает забывчивым собеседникам: это было сочинение, на которую дал рецензию Ф. Ф. Так обещание удовлетворяет требованию времени. Сперва оно вызывает невероятную сенсацию, а два года спустя обещавший еще удостаивается чести считаться выполнившим это обещание. Ведь интересует обещание; если же он его выполнил, то лишь навредил самому себе, потому что исполнение никого не интересует.

Что же касается моего обещания, то его небрежная форма не была чем-то случайным, ибо само обещание не было обещанием, если рассматривать его реально, поскольку оно было исполнено посредством самой пьесы. Если дело хотят поделить на более легкую и более трудную части, то дающий обещание писатель должен вести себя следующим образом: он начинает с более легкой части, а более трудную часть обещает в качестве продолжения. Такое обещание носит серьезный характер и во всех отношениях заслуживает того, чтобы быть принятым. Более легкомысленно, напротив, если писатель завершает самую сложную часть и затем обещает продолжение, в особенности такое, что каждый, кто лишь внимательно прочитал первую часть (в том случае, если он владеет необходимым образованием), сам легко может его написать, если находит это достойным хлопот.

Именно так обстоит дело с Философскими крохами: продолжение должно было, как говорилось, лишь облечь проблему в исторический костюм. А если во всем этом деле и было нечто тяжелое, то это именно проблема; исторический же костюм достаточно легок. Не желая никого обидеть, я придерживаюсь того мнения, что не каждый кандидат теологии в состоянии изложить одну только проблему с тем диалектическим соблюдением такта, с каким это было сделано в пьесе; я придерживаюсь того мнения, что не каждый кандидат теологии после прочтения пьесы сможет, отложив ее, затем сам изложить одну только проблему с той диалектической ясностью, с какой она была прояснена в пьесе. Что же касается продолжения, то я убежден в том — не зная, может ли это кому-то польстить, — что каждый кандидат теологии в состоянии написать его, если он в состоянии воспроизвести диалектические неустрашимые позиции и движения. — Таково было обещание продолжения. Поэтому вполне в порядке вещей, что данное обещание выполняется в послесловии, и едва ли — если во всем этом деле вообще было нечто важное — кто-то может обвинить писателя в том, что он по-бабски говорит самое важное в постскриптуме. Если смотреть по существу, то нет никакого продолжения. В другом смысле, продолжение могло бы стать бесконечным, принимая во внимание ученость и эрудицию тех, кто стал бы облекать проблему в историческое одеяние. Ученость и широкие познания заслуживают всякого почтения, хвала тем, кто с уверенностью знания, с надежностью аутопсии[22] владеет материалом. Однако именно диалектическое составляет жизненную силу в проблеме. Если проблема не получает диалектического разъяснения, зато пускается в ход редкая ученость и большое остроумие в отдельных моментах, то для диалектически заинтересованного лица вопрос делается лишь все более и более трудным. Бесспорно, что в плане основательной высокоученой образованности, критического остроумия и искусства упорядочивания для этой проблемы сделано много превосходного людьми, к коим настоящий писатель испытывает глубокое почтение и чьим наставлениям он как ученик хотел бы следовать в свое время с большим талантом, чем он обладает, но лишь до тех пор, пока он со смешанным чувством восхищения этими выдающимися людьми и уныния, оставленный и сомневающийся в своей нужде, не уверился в том, что проблема, несмотря на все превосходные труды, не продвигается вперед, но оттесняется назад. Если, таким образом, открытое диалектическое рассмотрение показывает, что нет никакой approximation, что желание квантицироваться на этом пути в веру[23] является заблуждением, иллюзией, что желание заботиться о таком рассмотрении — это искушение для верующего, искушение, с которым он должен изо всех сил бороться, сохраняя себя в страсти веры, чтобы дело не закончилось тем, что ему посчастливится (NB: в результате того, что он поддался искушению, т. е. в результате величайшего несчастья) превратить веру во что-то другое, в какой-то другой род достоверности, подставив вероятность и гарантии, которые как раз отвергаются, когда он сам совершает прыжок, качественный переход, от неверующего к верующему, — если это так, то каждый, кто, будучи знаком с высокой ученостью и обладая пытливым умом, понял это именно таким образом, должен был почувствовать также свое угнетенное положение, когда, к своему удивлению, научился мыслить уничижительно о собственной незначительности по сравнению с теми, кто отмечен ученостью, остроумием и заслуженной известностью, так что он снова и снова возвращался к ним, отыскивая ошибку у себя самого, в том числе и в тех случаях, когда с унынием должен был признать себя правым. Диалектическая неустрашимость обретается не так-то легко, и чувство своей оставленности (хотя человек и верит, что он прав), отстранение от надежных учителей, которое возникает в силу восхищения перед ними, являются ее discrimen. То, что выполнено в форме введения, относится к диалектическому подобно тому, как относится к нему оратор. Оратор притязает на право говорить, развернуться в связном выступлении, ведь кто-то другой даже желает этого, ибо надеется поучиться у него. Однако оратор обладает редкими дарами, он хорошо разбирается в человеческих страстях, у него есть сила фантазии, которой он пользуется в своих описаниях, и в его распоряжении страх перед мгновением решения. И вот он говорит, он увлекает, слушающий с головой погружается в разворачиваемую перед ним картину; восхищение перед этим выдающимся человеком делает его по-женски покорным, он чувствует, как стучит его сердце, вся его душа в движении: теперь оратор объединяет в своем облике серьезность и страх, он велит умолкнуть всякому возражению, он вызывает дело на суд Всезнающего и там, перед Его троном, спрашивает, отважится ли кто-нибудь со всей прямотой отрицать перед Богом то, что отважился бы отрицать только самый невежественный человек, введенный по несчастью в заблуждение; слегка взволнованно он прибавляет к этому увещевание не идти на поводу у сомнений — страшно лишь впасть в соблазн; он взбадривает обеспокоенного слушателя, вырывает его из состояния страха, как мать свое дитя, которое успокаивается благодаря нежнейшей ласке, — и бедный диалектик уходит домой огорченный. Он, конечно, замечает, что проблема совсем не изложена и еще в меньшей степени решена,