Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

но он совершенно не в состоянии победно устоять перед силой красноречия; со свойственной восхищению любовью, которая в данном случае является несчастной, он понимает, что ведь и в красноречии должно лежать неслыханное оправдание. — Когда же диалектик освобождается от превосходства оратора, приходит систематик и говорит с присущей спекуляции выразительностью: только по завершении целого все станет ясным. Тогда все дело в долготерпении, прежде чем можно будет завести речь о том, чтобы отважиться выказать диалектическое сомнение. Диалектик, пожалуй, с удивлением слушает, как тот же систематик говорит: система еще не готова. Ах, значит, по завершении все станет ясно; но вот только завершения пока нет. Все-таки диалектик еще не обрел диалектической неустрашимости, иначе таковая очень скоро научила бы его иронически смеяться над подобным предложением, благодаря которому фокусник находит для себя разнообразные увертки, потому что это ведь действительно смехотворно — заниматься всем как готовым и затем под конец сказать: окончания не хватает. Если окончания не хватает именно в конце, то его не хватает и в начале. Следовательно, это и должно быть сказано в начале. Однако если окончания не хватает в начале, то это значит: нет никакой системы. Можно, конечно, закончить дом и при этом не иметь еще шнура от дверного колокольчика, но по отношению к научному строению недостаток окончания имеет обратную силу делать начало сомнительным и гипотетическим, т. е. несистематическим. Итак, диалектическая неустрашимость. Но диалектик ее еще не обрел. Следовательно, из приличия он по-юношески воздерживается от любого заключения касательно отсутствия заключения — и с надеждой приступает к работе. Он читает тогда и удивляется, восхищение пленяет его, он подчиняется чужому превосходству; он читает и читает, он что-то понимает, но прежде всего он надеется на то, что заключение прольет проясняющий свет на целое. И вот он покончил с книгой, однако не нашел изложения проблемы. И все же юный диалектик испытывает мечтательное доверие к знаменитому человеку, столь свойственное юности; как девушка, у которой только одно желание — чтобы ее полюбил тот единственный, — так и он желает только одного — стать мыслителем; ах, и это ведь во власти того знаменитого человека — решить его судьбу; потому что если юноша его не понимает, то юноша оказывается отверженным и терпит крах со своим единственным желанием. Поэтому он не рискует довериться кому-то и посвятить в тайну своего несчастья, своего позора — в то, что он не понимает эту знаменитость. Итак, он начинает издалека, он переводит на родной язык все важное, чтобы быть уверенным, что он это понимает и что он ничего не просмотрел, и в том числе относительно проблемы (так как он совершенно не может понять, что таковая вовсе не должна быть найдена); он выучивает многое наизусть, он записывает ход мыслей, он повсюду берет этот конспект с собой, работая над ним, он рвет записанное на кусочки и записывает все заново: что только ни делает человек ради своего единственного желания! Таким образом он вторично доходит до самого конца, однако к проблеме не приближается. Тогда он покупает новый экземпляр той же самой книги — чтобы не быть потревоженным мрачными воспоминаниями, — отправляется в другое место — чтобы там со свежими силами можно было все начать сначала, — и что тогда? Все остается по-прежнему, до тех пор пока он наконец не научится диалектической неустрашимости. А что тогда? Тогда он научается воздавать кесарю кесарево, знаменитому человеку — свое восхищение, но вместе с тем и удерживать свою проблему, несмотря ни на какие знаменитости.

Научное введение отвлекает в силу обнаруженной в нем эрудиции, и дело начинает выглядеть таким образом, как будто бы проблема была изложена в то самое мгновение, когда научное исследование достигло максимума, т. е. дело выглядит так, как если бы научно-критическое стремление к совершенству было одним и тем же, что и стремление к проблеме; риторический доклад отвлекает в силу того, что запугивает диалектиков; систематическая тенденция обещает все и не выполняет ничего. Таким образом, на этих трех путях проблема совершенно не выявляется, и прежде всего она не выявляется на систематическом пути. Ибо система предполагает веру как данное (система, которая не имеет никаких предпосылок!), после чего предполагает, что вере было бы интересно понять саму себя неким другим образом, нежели оставаясь в своей страсти, что является предпосылкой (предпосылкой для системы, которая не имеет никаких предпосылок!), и причем оскорбительной предпосылкой, по отношению к вере, которая именно поэтому показывает, что вера никогда и не была дана. Предпосылка системы насчет данности веры растворяется в воображении, в котором система вообразила себе, что она знает, что такое вера.

Проблема, как она изложена в упомянутой пьесе (таковая, однако, не дает на выходе никакого решения проблемы, потому что хотела только изложить ее), звучала так: может ли у вечного сознания быть исторический исходный пункт; каким образом таковой может интересовать больше, чем исторически; можно ли построить вечное блаженство на историческом знании?(Ср. титульный лист.) В пьесе (с. 162) было сказано: «Как известно, христианство — это единственный исторический феномен, который, несмотря на исторический характер, как раз благодаря таковому должен был стать для единичного индивидуума исходным пунктом для его вечного сознания, должен был интересовать его каким-то иным образом, нежели только исторически, должен был обосновать для него вечное блаженство, опираясь на его отношение к чему-то историческому». Таким образом, то, о чем спрашивается в данной проблеме, — это христианство в историческом костюме. Проблема относится, следовательно, к христианству. В форме научного трактата эта проблема звучала бы менее проблематично, а именно: «Об апологетических предпосылках веры, переходах аппроксимации и подходах [24] к вере: квантицируюшее введение к решению веры». То, что могло бы быть наработано в такой форме, стало бы суммой рассуждений, которые рассматриваются или рассматривались теологами в пропедевтике, во введении в догматику, в апологетике.

Чтобы не вызвать путаницу, следует все-таки напомнить, что проблемой является не истина христианства, но отношение индивидуума к христианству, это значит — не систематическое[25] усердие безразличного индивидуума, нацеленного на то, чтобы поместить истину христианства в §§, а бесконечная заинтересованность и озабоченность индивидуума тем, что касается его отношения к такого рода учению. Настолько просто, насколько это возможно (чтобы я, экспериментируя, мог прибегнуть к самому себе): «Я, Йоханнес Климакус, уроженец такого-то города, 30 лет, просто-напросто человек, как и все остальные, предполагаю, что меня, так же как и любую горничную или профессора, ожидает высочайшее благо, которое зовется вечным блаженством; я слышал, что христианство обусловливает это благо, и теперь я спрашиваю: каким образом я связываю себя с этим учением»? «Неслыханная наглость, — слышу