Лекарь Фамильяров. Том 12 - Александр Лиманский

каналу, скорость у него внутри потока выше, чем у любого инструмента снаружи, и в погоне я буду резать по живому вслепую, пока не убью зверя сам. Такое пробовали, и в моей прошлой жизни это заканчивалось одинаково.

Значит, не гнаться. Значит, ждать.

Осколок обязан выходить наружу в точках перехода между узлами, и там он на долю секунды перестаёт быть невидимым. Нужно выбрать точку, в которую он придёт, вскрыть подход к ней заранее, встать над ней и ждать, держа инструмент наготове.

Засада, а не погоня. Вот так.

— Мойка там, — сказал Веня, показывая на дверь. — Халаты в шкафу. Перчатки я вам достану, у вас какой размер?

Он достал перчатки, надел свои и с третьей попытки натянул правую, потому что руки у него дрожали.

Потом поднял на меня круглые глаза за очками.

— Это вы — тот самый Покровский? — спросил он. — С цербером?

Я кивнул и пошёл мыть руки.

Операционная закрытого крыла оказалась лучшей, в которой я когда-либо работал.

Стол был гидравлический, грузоподъёмностью в две тонны, с раздельными секциями под шеи. Над ним висели четыре бестеневые лампы вместо одной. По периметру шли шесть мониторов, три анестезиологических комплекса и стойка эфирного контроля, которая в моём каталоге стоила как квартира.

Гидру подняли талями и уложили в семь минут.

Три головы разложили по секциям и зафиксировали каждую отдельно, и от этого зверь на столе выглядел как три разных пациента, сросшихся в одном теле. У каждой головы был свой набор датчиков и свой монитор. У каждой шеи — своя линия наркоза, потому что дозировать пришлось раздельно, а расчёт мы с анестезиологом делали дважды и вслух.

Бригада состояла из двоих.

Оба в масках, оба лет по сорок, молчали. Ни один за весь вечер не задал ни одного вопроса, включая тот момент, когда двадцатиоднолетний парень в чужом халате встал к столу первым номером. Здесь так работали всегда, и людей сюда подбирали по этому признаку.

Дронов остался за стеклом.

Он стоял в наблюдательной, не садясь, положив руки на поручень, и не отходил от него следующие три часа.

— Наркоз стабилен, — доложил анестезиолог. — Левая в глубоком сне, средняя и правая на поддержке.

— Работаем.

Доступ я делал сорок минут.

Между костяными пластинами, по межмышечному промежутку, вниз и вбок, к первой развилке сети. Ткани у бойцовой гидры плотнее, чем у любого зверя, с которым я имел дело, и каждый слой приходилось проходить дольше расчётного. Кровило мало, что было единственной хорошей новостью за вечер.

Веня стоял справа, у стойки эфирного контроля, и молчал ровно до той минуты, когда я вышел к сети.

А потом заикающийся младший научный сотрудник исчез.

— Узел четыре-а в поле, — сказал Веня.

Голос был чужой. Ровный, быстрый, без единой запинки, и в нём не осталось ни одной интонации того человека, который ронял ручку при виде начальства.

— Осколок ниже, в стволе, идёт вверх. Сейчас в тени потока, аппаратура не видит. По времени стояния в предыдущем узле переход будет через минуту с небольшим.

— Куда пойдёт? — спросил я.

— С вероятностью около семидесяти процентов — в четыре-а. Дальше развилка на средний и правый ствол.

— Тридцать процентов на что?

— На четыре-бэ, — сказал Веня. — Тогда он уходит в левый и у нас появляется час, потому что левый длиннее.

Я встал над четыре-а.

Дальше пошла работа, которую я не умею объяснять словами и которой в учебниках нет ни строчки, потому что учебники пишут про операции, а это была засада.

Инструмент я держал в двух миллиметрах над зоной перехода. Локоть на упоре, кисть свободна, глаза на поле. Не двигаться. Не подправлять. Не проверять соседние участки. Всё, что нужно, скажет человек у стойки, а моя работа начнётся и кончится в интервале примерно в четверть секунды.

— Тридцать секунд, — сказал Веня.

Тишина. Мониторы. Дыхание анестезиолога.

— Пятнадцать.

Я перестал слышать всё, кроме его голоса.

— Пять. Три. Идёт.

Осколок вышел.

Он выскочил из потока злой белой искрой, размером с рисовое зерно, и это было единственное, что я успел зафиксировать, потому что в следующую долю секунды он двинулся… и двинулся он не туда.

Инструмент прошёл в миллиметре.

— Ушёл вниз! — Веня почти кричал, но кричал по делу, без паники. — Ушёл в обход четыре-а, идёт глубже, к развилке трёх стволов!

— Скорость?

— Выше расчётной. Вдвое.

Я вывел инструмент и выпрямился, чтобы разгрузить спину, потому что следующие десять минут я всё равно ничего не мог сделать.

Первая засада провалилась. Осколок ушёл глубже, в зону, где сеть расходится на три ствола, и там начинался тот самый лабиринт, в который нельзя лезть за ним следом.

За стеклом Дронов не шевелился.

— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Куда он придёт дальше? Мне не нужны варианты. Мне нужно место, где он обязан выйти.

Веня стоял над схемой и водил по ней пальцем, и я видел, как он белеет прямо на глазах, начиная с губ.

— Есть такое место, — сказал он. — Одно. Следующий переход у него будет в петле.

— В той самой.

— В той самой, — сказал Веня. — Про которую все забывают.

* * *

Клинику закрывали в восемь, и в восемь Сани не было. Ксюша заперла входную дверь, перевернула табличку, прошла по крылу с обходом вместо Феликса, у которого шли сутки покоя, и вернулась к стойке. Телефон лежал экраном вверх.

За день она набирала его четыре раза.

Первые два звонка шли и обрывались на автоответчике. Третий и четвёртый выдали то же самое, что и сейчас, когда она нажала в пятый: аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

По личному делу отпрашиваются на час. На два. Максимум на полдня, и то предупреждают.

Ксюша постояла у стойки, глядя на тёмное окно, и пошла в ординаторскую.

Денисов сидел над реестрами и при её появлении не поднял головы.

— Кирилл Андреевич, — обратилась она.

— Да?

— Где Саня?

Он перевернул страницу.

— Он по моему поручению ушёл, — сказал Денисов. — Я его отправил. Скоро будет.

Ксюша молчала пять секунд.

— По какому поручению?

— По хозяйственному, — Денисов перевернул ещё страницу, хотя было видно, что он на ней ничего не прочитал. — Забрать… уточнить по поставке. Расходники.

— Расходники приходят в четверг курьером.

— Не эти.

— А какие?

Денисов посмотрел в папку, поискал что-то в другой, и стало окончательно ясно, что врать этого человека жизнь не научила. Он умел молчать, умел говорить неудобную правду ровным голосом и умел стоять на своём перед инспекцией, а врать не умел совсем.

— Ксюша, — сказал он. — Он взрослый