Хозяйка трактира «Старый Ям» - Вивьен Ламур

с капитуляцией, поняла я. — И я не одна. Во мне есть она. Ее любовь к этим стенам, к этим детям. Ее страх. Ее усталость. И в ней есть я. Мой опыт. Мой расчет. И память о моем сыне, который там, в будущем, учил меня, как думает преступник, как ищут слабые места».

Я туго завязала конец косы простой тесемкой, аккуратно убрала волосы набок, чтобы не задеть болезненную рану на затылке. Надела чистую рубаху, юбку, натянула корсет, ловко застегнув крючки сзади: пальцы сделали это сами. Все сидело как влитое, не жало, не топорщилось. Это было мое обмундирование. Моя новая, единственно возможная форма.

Я открыла дверь. Внизу, в трапезной, было тихо: мужик доел свою похлебку и, видимо, ушел. Я спустилась, держась за перила, но уже твердо.

Дети сидели на той же лавке у окна, прижавшись друг к другу, как два птенца в гнезде. Алеша что-то негромко, по-своему нашептывал Танюше, та кивала, всхлипывая и вытирая кулачками щеки. Увидев меня — уже прибранную, подтянутую, со сверкающей на плече тугой косой, — они замолчали. Взгляды их были разными: мальчика — настороженным, оценивающим, изучающим; девочки — с бездонной, животной надеждой и обидой.

Я подошла. Не спеша. Наклонилась и поцеловала Алешу в макушку, в его непослушные вихры. Он вздрогнул всем телом, но не отпрянул, замер. Потом я наклонилась к Танюше, взяла ее — такую легкую, почти невесомую, как пух — на руки. Она тут же обвила мою шею тонкими, цепкими ручками, уткнулась мокрым от слез и сопелок лицом в вырез рубахи на плече, и все ее маленькое тело затряслось в беззвучных рыданиях. Я прижала ее к себе, вдохнула этот детский, чистый запах: молока, травы, теплой кожи и беззащитной печали.

— Все, — сказала я тихо, но так, чтобы слышали оба. Голос звучал еще непривычно, чужим тембром, но в нем уже не было дрожи. В нем звенели отголоски и покорной Марии, и твердой Евгении, сплавившиеся во что-то новое. — Все, мои хорошие. Мама с вами. Кончилось. Больше никаких дядей. Никто вас не заберет. Никогда.

Я поставила Танюшу на пол, но продолжала держать ее маленькую, липкую ладошку в своей. Посмотрела на Алешу. На его сжатые губы, на его серьезные, слишком взрослые глаза.

— А теперь, мой главный помощник и защитник, — сказала я, и в уголках его строгого рта дрогнуло что-то, похожее на сдержанную гордость, на признание. — Проведи мне полную инвентаризацию. Покажи все, что у нас есть. Каждый мешок муки в амбаре, каждую горсть крупы, каждую копейку в доме, каждую лошадиную подкову в конюшне. Мне надо точно знать, с чем мы воюем. Что у нас в арсенале.

Он кивнул, медленно, очень серьезно, по-взрослому. Плечи его распрямились.

— И, Алеша, — добавила я, глядя ему прямо в глаза, устанавливая контакт, заключая союз. — Все, что ты мне скажешь, все, что покажешь — это будет нашей с тобой военной тайной. Самой главной. Понял? Ни Ульяне Потаповне, ни дяде Ивану, пока он не вернется, никому. Только нам с тобой и Танюшей.

Он вдохнул полной грудью, и его детское, испуганное лицо озарилось важностью и таинственностью порученной миссии.

— Понял, — выдохнул он, и его взгляд загорелся решимостью. — Я все знаю. Где что лежит. И сколько.

— Отлично, — я отпустила руку Танюши и положила свою руку ему на стриженную голову. — Тогда начинай, полководец. Веди меня.

Война была не просто объявлена. Она началась с первого, самого важного этапа — разведки и учета ресурсов. Пора было досконально изучить поле боя под названием «Старый Ям». Мой новый, старый, единственный мир.

Глава 3 Инвентаризация памяти

Глава 3 Инвентаризация памяти

Алеша взял мою руку. Его ладонь была маленькой, но твердой, с уже знакомой мозолистостью, как у человека, привыкшего таскать ведра и хворост. Его серьезные глаза горели теперь не страхом, а важностью миссии. Он был моим проводником в этот странный мир, и от его точности зависело многое.

— Ну что, полководец, — сказала я, сжимая его пальцы. Голос звучал странно, но уже не пугал. — Войну выигрывает не тот, у кого кулак больше, а тот, кто свои запасы до зернышка знает. Так что начинай. Что у нас в главной крепости есть?

Он кивнул, расправил плечи и повел меня в амбар.

Там пахло пылью, мышами и старой, застоявшейся мукой. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в досках, выхватывал из полумрака невеселую картину. Вместо ожидаемых аккуратных штабелей три поникших мешка в углу да пара пустых бочек.

Я потрогала один из мешков. Мука внутри была грубая, темная, с отрубями. «Второй сорт. Для своих сойдет, а гостям на пироги не предложишь», — мелькнула мысль Евгении.

И тут же, резко и ярко, пришло воспоминание Марии.

Тот же амбар, но полный до самого потолка. Благостный полумрак, густой запах ржаного хлеба, меда и сушеных грибов. Михаил, мой… ее… муж, легко вскидывает на плечо мешок с отборной мукой. Он оборачивается, и широкое, доброе лицо его расплывается в улыбке.

— На зиму запасемся, Машенька! Хватит и нам, и всем путникам!

Он смеется, и от этого смеха тепло разливается по всему телу. Чувство уверенности. Уюта. Изобилия. Твердая земля под ногами.

Реальность вернулась холодным прикосновением грубой мешковины. Сердце екнуло: не от тоски Евгении по прошлому, а от щемящей боли Марии по своему прошлому.

— А вот тут, мама, наш неприкосновенный запас, — голос Алеши вывел меня из оцепенения. Он ловко залез за балку и вытащил оттуда небольшой, но плотно набитый мешок. — Рыбка сушеная, да мясо вяленое. Тетя Груня прятала. На самый черный день.

Я развязала тесемку. Вдохнула запах: терпкий, соленый, настоящий. «Ликвидный актив», — тут же оценила Евгения.

— Молодец, что знаешь, — похвалила я. — Идем дальше. Покажи мне наших боевых коней.

Конюшня встретила нас знакомым, уже не шокирующим, а почти деловым запахом: навоз, сено, пот, здоровое животное тепло. Но в нем теперь чувствовалась нотка запущенности — пыль на балках, паутина в углу пустого стойла.

В первом стойле, чистясь о косяк, стоял Орлик. Гнедой, крупный, с блестящей, хоть и не вычесанной как следует, шкурой. Увидев нас, он гордо вскинул голову и фыркнул: требовательно и с достоинством. Это был конь, знавший себе цену. Основа всего хозяйства.

— Орлика дядя Иван каждый день чистит, — сказал Алеша. — Говорит, без него мы