Пулеметчик Федя - Павел Смолин

Попрощались. Когда я обернулся с середины картошки, он всё так же стоял у колодца с ведром в руке и смотрел мне вслед. Потом повернулся и ушёл в хату.

— Мужик как мужик, — сказал Вятка, когда я закончил рассказ.

— Мужик как мужик.

— Зря патроны дал, — пожадничал лейтенант.

— Может и зря, а может и нет, — развел я руками.

— Подозрительный. Стоял, не боялся, — заметил лейтенант. — Кто от бандитов патроны просит, тот бандитов боится.

— Я, товарищ лейтенант, больше вас подозреваю, — заявил я. — Вы — с картой, а мы с Вяткой — без.

— Это устав.

— Вот и подозрительно.

Он засмеялся в нос и сразу сморщился — нога.

Мотоцикл мы завели и повели по краю картошки в объезд деревни, к дороге на Щорсы. Ольху нашли, где сказано. Тропа была коровья, узкая, и мотоцикл в неё не влез.

Я заглушил.

— Ну всё, — вздохнул Вятка.

— Всё.

— Жалко.

— Жалко. Ты его хотя бы в кусты закати, не бросай на виду. Пусть немец думает, что мы дальше поехали.

Вятка закатил. Лейтенанта я поднял из коляски, и он повис у меня на плече, стоя на одной ноге.

— Довнар, восемь километров.

— Семь, а было-то двадцать.

— Я не дойду.

— Дойдёте. Вятка, обеспечь механизацию.

— Че?

— Костыль лейтенанту.

Вятка ушёл в ольху. «Хек». Хруст.

Пулемёты я вытащил из-под брезента и разложил на траве. Два немецких, наш, коробка, три коробки лент, два барабана, сумка с гранатами, тушёнка. Лейтенант смотрел на это с земли.

— Не унесём, — подлил он пессимизма.

— Унесём.

— Довнар, посчитайте. Прокудин — коробка, это шесть кило, плюс диск за пазухой, плюс ленты — ещё девять, плюс ваш пулемёт — одиннадцать. Двадцать шесть. Ему ещё вас страховать, когда вы меня поведёте. Немецкий один — двенадцать, две коробки лент — восемь. Двадцать. Это вы. Второй немецкий — некому.

Я посмотрел на него.

— Товарищ лейтенант, вы географию преподавали или арифметику?

— Географию. Но считать в школе учат всех.

— Второй понесёте вы.

— Я?

— На плече. Вы всё равно на одной ноге, вам вторую руку занять нечем.

Он открыл рот. Закрыл.

— Хорошо, — сказал он. — Только я не знаю, как его держать.

— Как любой инструмент — с любовью.

Вятка вышел из ольхи с жердиной и посмотрел на разложенное.

— Всё берём?

— Всё.

— Правильно, — решил он и начал грузиться.

Семь километров шли до темноты. Лейтенант шёл на костыле, с пулемётом на плече и с моей рукой под мышкой, и молчал так, что было слышно, как он молчит. Вятка шёл впереди, с коробкой, с лентами и с ДП, и сопел ровно, как насос. Тропа шла ольшаником, потом лугом, потом опять ольшаником, и коровьи лепёшки на ней были свежие.

Стемнело, когда мы вышли к реке. Реку было слышно — шелест, и ещё сырость пришла, речная, холодная.

— Здесь, — сказал я.

Легли под ольхой, в яме от вывороченного корня. Лейтенант сел, привалился к корню, и я услышал, как он выдохнул — длинно, со свистом.

— Вятка. Тушёнку.

Вятка достал три банки — наши, закопчённые — и три немецкие. Посмотрел на немецкие.

— Это чего?

— Мясо. Написано.

— Где?

— Не знаю, где. Но должно быть.

Вятка вскрыл одну штыком. Понюхал. Понюхал ещё раз.

— Хер там мясо, сахаром пахнет, — заключил он.

— Поищи еще, — предложил я.

Вятка поискал ножом:

— Фрукт какой-то.

— Тоже хорошо.

Он подумал и стал есть штыком из банки. Мы с лейтенантом ели отечественную тушенку.

— Прокудин, — спросил лейтенант. — Ну?

— Свинья, — сказал Вятка с полным ртом. — Немецкая. Жирная. Но не в банке — на дороге осталась.

Пофыркали, и мы с Вяткой поменялись половинками банок, для разнообразия. Персики в сиропе. Вкусно.

— Значит, живём. — Я вытер штык о траву. — Вятка, фляга.

Он достал немецкую флягу, отвинтил, понюхал третий раз за день. Протянул лейтенанту.

— Товарищ лейтенант. Вам первому. Нога.

Лейтенант глотнул. Закашлялся. Глотнул ещё.

— Это что?

— Шнапс, товарищ лейтенант. Немецкая водка.

— Это не водка.

— Та у этих немцев все через орднунг.

Он протянул флягу мне. Я глотнул — жгло, сладковато, как самогон на чём-то. Отдал Вятке. Вятка глотнул, закрутил, убрал за пазуху, к диску.

— Всё? — спросил лейтенант.

— Всё. Остальное — когда дойдём.

— До Столбцов?

— До Берлина.

Вятка засопел.

— Прокудин, вы опять смеётесь?

— Я, товарищ лейтенант.

— Над чем?

— Над Берлином.

Лейтенант помолчал. Потом снял очки и стал протирать целую линзу, хотя было темно и не видно, чем.

— Довнар, первым дежурите вы. Потом Прокудин. Меня не будите.

— Так точно.

— Это приказ.

— Так точно, товарищ лейтенант. Не разбудим. Вятка, слышал? Лейтенанта не будить.

— Ну.

Я сел под корень с ДП на коленях. Река шелестела. Лейтенант уснул через минуту — дыхание стало ровное, с присвистом. Вятка через две. Комары не спали.

Три с половиной диска. Три ленты. Восемь километров прошли, до Столбцов — двадцать четыре.

Рассвет встал серый и сырой. Река оказалась в пятидесяти метрах — широкая, быстрая, тёмная, с песчаной отмелью на нашем берегу и обрывом на том. Брод угадывался по коровьей тропе: она входила в воду и выходила на том берегу правее, где обрыв понижался.

А на нашей отмели, у самой воды, стоял танк.

Маленький, с одной башней, на песке боком, левая гусеница размотана и лежит позади. Люк открыт. Танк не горел — он уже сгорел, вчера или позавчера, и был чёрный с одного борта и зелёный с другого. У левой гусеницы лежал человек в комбинезоне.

Я подошёл. Вятка за мной.

Человек в комбинезоне лежал давно. Я его обошёл. Залез на гусеницу, заглянул в люк. Внутри пахло гарью и тем, чем пахнут сгоревшие танки. Второй член экипажа был там.

А в шаровой установке лобового листа торчал пулемёт. Целый. С диском.

— Вятка, Родина к нам щедра. Лезь внутрь, у тебя руки длиннее.

— Там мёртвый.

— Его не надо, бери пулемет.

Он посмотрел на меня. На люк. Опять на меня.

— Об кузов, — сказал он. — Точно об кузов.

И полез.

Возился он минут пять. Внутри лязгало, сопело, один раз стукнуло глухо, и Вятка сказал что-то, чего я не расслышал. Потом из люка высунулся сначала пулемёт, потом рука, потом голова.

— Держи.

Я принял. ДТ. Диск сверху, толстый, в три ряда. Приклад выдвинут. Сошек нет — в танке они не нужны.

— Там ещё диски, — сказал Вятка из люка. — Четыре. В укладке. И граната. Брать?

— Всё брать.

— Ну.

Диски полетели один за другим на песок. Я их собрал, взвесил каждый. Полные. Четыре по шестьдесят три.

Вятка вылез, сел на гусеницу, вытер руки о штаны и посмотрел на реку.

—