Тень твоих крыльев - Мика Моник

— Ну всё, Таисия, — произнесла я вслух. — Я вырву тебе твои крашеные патлы. С корнем.

Я, конечно, погорячилась с патлами. Немного. Совсем немного.

Для начала надо было выяснить, насколько всё плохо на самом деле. Я натянула джинсы, заколола волосы в пучок, который сегодня особенно упрямо разваливался, и спустилась на первый этаж. Коридор пах хлоркой и подгоревшей овсянкой — запахом всех моих будней, даже если на календаре была суббота. Лампы гудели ровно, как старый холодильник, в котором кто-то забыл закрыть дверцу.

Валентина Степановна сидела в своей будке — крупная, как буфетчица из столовой, с копной рыжих волос и шалью, которая, кажется, прожила с ней дольше, чем я на этом свете. Она перелистывала журнал с деловым видом, будто от этого зависела чья-то судьба. К примеру моя.

— Майя, — сказала она, не поднимая головы. — У тебя задолженность за комнату за этот месяц.

— Два дня, — ответила я тоном, которым обычно не просят, а умоляют. — Дайте два дня, и я всё улажу.

— Два дня, — усмехнулась она и наконец посмотрела на меня поверх очков, которые, клянусь, она носила только для устрашения. — Хорошая попытка. Но у меня для тебя есть вариант получше.

Из ящика стола появился ключ. Старый, латунный, тяжёлый, с биркой на шнурке. На бирке — «99». Я взяла его, и холод пополз от ладони вверх, до самого плеча.

— Комната на чердаке. Вдвое дешевле твоих барских хором. Пустует давно. Заодно приберёшься там, что душой кривить.

— А почему пустует? — спросила я. Вопрос сорвался сам, как и положено вопросу, ответ на который не хочешь слышать.

Валентина Степановна поджала губы. Потом, понизила голос.

— Планировка неудачная. Углы кривые. Ремонта не было. И… — она сделала паузу, — народ суеверный. Говорят, там кто-то оставил нехороший след.

— След?

— На подоконнике. Слово какое-то. На латыни.

Она пожала плечами, давая понять, что латынь — это, конечно, не её забота, а вот моя — вполне.

Я сжала ключ в кулаке. Латунь уже нагревалась, как будто давала знак.

— Решай до вечера или съезжай, — добавила комендантша и снова уткнулась в журнал.

Выбор, честно говоря, был так себе. Наличные пропали. Стипендия аннулирована. Плюс к тому нужно было срочно готовиться к экзамену и защите, которые так «удачно» перенесли. Единственный выход комната 99, о которой половина общаги шепталась, а вторая половина делала вид, что никогда о ней не слышала. И я, видимо, становилась третьей половиной.

— Беру, — сказала я и сама удивилась, как бодро это прозвучало.

Валентина Степановна кивнула, не поднимая глаз. Мне показалось, или уголок её рта дёрнулся в улыбке?

К Лере я вернулась уже с ключом в руке и с планом мести, который в моей голове успел обрасти деталями. Лера к тому времени сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела в стену так, будто стена задолжала ей объяснений.

— Ну что? — спросила она, зевая.

— Меня выселяют. Почти. Точнее, переселяют на чердак, в девяносто девятую.

Лера перестала зевать. Её карие глаза стали круглыми, как пуговицы.

— В ту самую? Про которую…

— Про которую, — подтвердила я. — Про которую все рассказывают, и никто не знает.

— Майя, может, ну его? Я могу занять тебе…

— Нет, — отрезала я мягче, чем хотела. — Ты и так меня уже много раз выручала. Разберусь.

Лера посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом, каким смотрят подруги, когда хотят сказать «ты дура» и «я с тобой» одновременно. В итоге она просто встала и начала стаскивать с полки мои вещи.

— Тогда я помогу. Считай это платой за то, что я всю ночь гуляла, а ты одна тут со всеми этими… — она неопределённо покрутила рукой, — проблемами.

Мы перетаскали вещи за полдня. Пара коробок с книгами, чемодан, пакет с бельём и гитара, которую я так и не научилась настраивать. Каждая ступень чердачной лестницы скрипела на свой лад — низко, протяжно, будто издевалась. Воздух с каждым шагом становился суше, прозрачнее. А потом появился запах.

Чистый. Острый. Как после грозы.

Озон. Точно.

— Чувствуешь? — спросила я у Леры, которая пыхтела сзади с коробкой.

— Что? — она принюхалась. — Пыль? Старое дерево?

— Нет. Как будто гроза только что прошла.

Лера посмотрела на меня странно.

— Не знаю. Может, окно разбито.

Окно оказалось целым. Узкое, арочное, выходящее на восток. Сейчас в него лился свет — мягкий, золотистый, как разведённый в молоке мёд. Комната была тесной и высокой: скошенный потолок повторял скат крыши, отчего казалось, что ты стоишь внутри сложенных ладоней. Кровать с полосатым матрасом. Пустой шкаф. Стол. Пыль взметнулась и медленно осела.

Лера поставила коробку и огляделась.

— Жутковато, — сказала она, но как-то без страха, скорее с любопытством. — Но есть в этом что-то… уютное?

Я не ответила. Я смотрела на подоконник.

Широкий, весь в выбоинах и царапинах, он словно ждал, что на него наконец обратят внимание. А в центре — слово. Выцарапанное глубоко, старательно, будто человек сидел здесь долго и вкладывал в каждый росчерк всю свою жизнь.

MEMORIAM.

Латынь. «Помню». Или «память». Я не была уверена: в школе учила французский, а из латыни помнила медицинские термины и «carpe diem» и то, что им размахивают на выпускных.

Я провела пальцем по бороздкам. Камень был холодным, но не ледяным. Он держал тепло, как кожа, с которой только что убрали ладонь.

— Лер, — позвала я тихо. — Посмотри.

Она подошла, заглянула через моё плечо.

— Что это?

— Понятия не имею. Слово. На латыни. «Помню».

— Красиво, — сказала Лера. И добавила задумчиво: — А может, это чьё-то имя? Или заклинание?