Девочка на шаре (сборник) - Вадим Иванович Фадин

Похоже, что именно в одно из таких, второго рода, заведений и попал в поисках ненужных, он считал, сведений, наш знакомый, Ника Павельев.

Никой звали его в детстве, дома, а теперь, из уважения к ранним сединам, стоило бы перейти не только к полному имени, Никите, но и к Никите Евгеньевичу; вышло же так, что в новом, чересчур тесном кругу кто – то разузнал про Нику да так и пошло, благо произносилось легче лёгкого, а отчеств здесь, в Германии, всё равно не употребляли. Фамилия его была довольно редкой, он, во всяком случае, не встречал однофамильцев, о чём говорил с некоторою гордостью: «Видите ли, – объяснял он, – это свежая фамилия. Древние предки звались, несомненно, Савельевыми, которых на Руси пруд пруди, но как лишь один из Савлов стал Павлом, так и только один из моих родичей додумался превратиться в своё время в Павельева». Эта придуманная исключительность, впрочем, не сыграла в его судьбе заметной роли – не помогла и не помешала, даже при эмиграции, для которой ему пришлось изобретать собственный, не самый законный способ: уезжай он годами позже, когда из Союза в немецкие земли потекла, уже открыто, еврейская волна, – кто знает, не пришлось ли бы ему приобретать фальшивые документы и прозываться как – то иначе для сокрытия славянских корней; тогда и уехать, и жить в чужой стране стало бы проще. Всё ж он устроился и без этого, после долгих хлопот получив вид на жительство и незначительные права вкупе с определёнными обязанностями, благодаря чему однажды и очутился в предназначенном для армейских офицеров пустом читальном зале, вслух размышляя о том, что если сегодня мало кого удивляет библиотека без читателей, то скоро не менее привычной станет библиотека без книг, вслух – потому что помешать этим мог бы разве что библиотекарю, который прятался где – то за каталожными ящиками, красный от смущения.

Сидя лицом к стеклянной стене, Павельев разглядывал супротивное здание, широкие окна которого были снаружи сплошь и навечно забраны, как жалюзи, нечастыми рейками, своим горизонтальным расположением опошлявшими идею решётки. Ничего иного – ни пейзажа, ни уличных сценок – не мог захватить глаз не только случайного посетителя за столом, но и хозяина помещения, и невольно возникал вопрос: если даже тому, здешнему служащему, ничего не показывают в окошке, то зачем ему вообще зрение? Все знают, что самый знаменитый на свете библиотекарь был слепым, – и принимают это без удивления, почти как должное, кстати, наверно, вспоминая о легендарной глухоте одного из композиторов; продолжая этот ряд, подумал Ника, неплохо было бы поискать (или вывести породу) немых эстрадных певцов. Последние, правда, не досаждали ему, так что, не задержавшись мыслью на них, бессловесных, он задумался над тем, какого же органа или члена нужно было бы лишиться поэту или хотя бы философу, чтобы достичь славы. Напрашивался ответ: головы – неверный, оттого что безголовые встречаются всем в изобилии, они известны, но не достигли бессмертия; их имена остались в наградных списках, в домовых книгах, в платёжных ведомостях – но не в памяти поколений.

Впрочем, даже будь здешний книгохранитель зрячим, это ничего не изменило бы: Павельев уже понял, что нужное сочинение придётся искать в другом месте.

Погода выдалась скверная, ливень с ветром, и Ника с удовольствием переждал бы ненастье в тёплом читальном зале, но там, как ни смешно это звучит, нечем было заняться, нечего почитать: среди тысяч слишком уж специальных, головоломных для него книг он не нашёл бы доступной; другие же дела не приходили на ум. Безлюдье помещения удручало, и он грустью вспомнил излюбленную библиотеку своих молодых лет, московскую «историчку», где, наскучив сидеть за столом и выйдя в курилку, стоило только бросить в воздух якобы случайное слово, чтобы завязалась дискуссия. «Ах, да, ещё – записочки», – вспомнилось ему следом: наука была наукой и работа – работой, но он почти всякий раз находил, кому из прекрасных незнакомок переслать по цепочке читателей, через весь зал, записку с приглашением к беседе. На его взгляд, в наше время милых девушек в мире только прибавилось, но ещё больше прибавилось прожитых им лет, и он уже не позволял себе подобных развлечений. «Не написать ли – себе?» – подумал Ника, нисколько не шутя, но отвергнув выдумку через минуту потому лишь, что не понимал, как можно послать письмо самому себе, передавая из одних рук в другие, вокруг зала – когда в том пусто.

Раз уж пересидеть непогоду не удавалось, он с обречённым видом поспешил под ветром и дождём в редакцию русской газеты, по поручению которой только что рылся в каталогах; это, собственно, было не рабочее задание, а всего лишь дружеская просьба главного редактора: тот и не мог бы ничего приказать Павельеву, который не числился в сотрудниках, а лишь изредка наведывался в офис на предмет случайных заработков, как правило – ничтожных. За нынешние поиски не причиталось вовсе ничего, но он легкомысленно уповал на светлое будущее, в котором даже и они могли бы зачесться в денежном выражении. То же, что обычно засчитывалось и теперь – или чему следовало бы засчитаться, – было делом на чужой взгляд нелепым, а то и нечестным; между тем Павельев выполнял что велели, и отвечать было не ему.

Редакция, по бедности, не держала собственных корреспондентов, добывая новости окольным лёгким путём: переписывая чужие. Относительно серьёзные сообщения скачивались, как водится, из интернета, бульварную же часть здесь черпали из вчерашних российских газет, целые стопки которых время от времени незнамо откуда появлялись на столах; тогда объявлялся настоящий аврал, и спешно вызванным верным, вроде Павельева, людям приходилось прочитывать эти залежи, отыскивая там хотя бы что – нибудь для перепечатки в своей газете, и затем переиначивать – впрочем, с азартом – интересные заметки так, чтоб уже никто не мог угадать, где они найдены.

В этот день ничего подобного не предвиделось, и Павельев пришёл зря. Рассказать о неудаче в библиотеке он мог бы и по телефону – наперёд зная, что редактор не раздражится и не вздохнёт, а только, по своему обыкновению, изречёт: «Отсутствие информации – тоже информация», и что трудно будет удержаться, чтобы не посоветовать ему быть последовательным, хотя бы иногда выпуская газету вовсе без текста. Редактор и в самом деле не вздохнул, не раздражился и изрёк, а затем жестом отпустил Павельева на волю.

Очередной номер сдали накануне, и в общей комнате редакции он нашёл только двоих –