Девочка на шаре (сборник) - Вадим Иванович Фадин

– Пришлось? – рассеянно переспросил он.

– Никаких потрясений, просто постепенно остыли. Смешанные пары, знаете, не лучшее изобретение: в первое время оба подлаживаются друг к другу как могут, устраивают общий быт, а потом вдруг обнаруживается, что их представления о быте едва ли не противоположны. Одному в обед ежедневно – борщ, а другому, – бутерброд с майонезом. Тут не сговоришься. Муж к таким вещам относился спокойно, а я психовала, и вина за развод целиком лежит на мне. Поняла я это слишком поздно: спохватилась, а поезд ушёл. Вот обо что разбиваются у нас романы.

– Кстати, Оскар: почему – Оскар? Он немец?

Этого Вебер не знала, она, оказывается, вообще почти ничего не знала о Фефилове, даром, что училась вместе, даже и об отъезде не ведала, пока о том не рассказали общие знакомые. Предположение Ники о их близости потеряло всякую цену. Умер тот или нет – для Вебер это был итог чужой жизни, в её же собственной ничего не менялось, и Павельев, уже не зная, зачем приехал к ней сегодня, с досадой подумал, что его понятный порыв – помочь безутешной женщине – не стоит потерянного часа.

– Я рассчитывал отвлечься от своих трудностей, – пробормотал он, одновременно продолжая про себя удачно поданную ею мысль – припомнив, что у классиков такие порывы тоже вызывала несчастная женщина, да не безутешная, а проще: падшая.

– Так что же вы мечетесь? Сядьте, наконец, и я сварю вам кофе. Или чаю?

Он послушно присел на жёсткий стул возле окна, оставив кресло кошке. Едва хозяйка вышла из комнаты, зазвонил телефон.

– Снимите трубку, послушайте, – крикнула она из – за какой – то двери.

Звонили – женский голос – снова по объявлению.

– Поздно, к сожалению… – равнодушно проговорил он. – Искать Фефилова… Впрочем, ваш рассказ очень помог бы.

– Что значит – поздно? Если поздно, то и помогать нечему. И какой рассказ? Я ведь только от вас узнала, что Фефилов в Германии. Да и вообще вся информация наверняка стекается сейчас к вам. Мне – то она, по правде сказать, не нужна.

– Зачем же вы звоните?

– Что ж, пора представиться: я – Инна Тимолаева. В невинном прошлом, понятно.

– Забавно.

Павельев больше не жалел о своём бесцельном визите: более своевременного появления в этом доме трудно было представить. На кухне что – то застучало, и, решив, что та из Тимолаевых, что взялась варить кофе, возвращается, он заторопился, сказав, что, разобравшись что к чему, сам позвонит завтра. Тимолаева на другом конце провода продиктовала телефон; номер был мюнхенским, и Ника с облегчением подумал, что встретиться им было бы трудновато.

– Звонили по объявлению, – объяснил он вошедшей с чашками Вебер. – Вы уж извините, но я распорядился без вас. Эта женщина живёт в Мюнхене, ничего не знает об Оскаре и в общем будет не против, если мы поделимся своими сведениями. Пришлось пообещать созвониться с ней попозже, не сегодня.

– Мало вам своих забот.

– Похоже, тут появилось кое – что и для вас. Её фамилия Тимолаева.

– Ну и ну, – проговорила она, опускаясь на стул, и рассмеялась: – Эффектно я влипла.

Павельев молчал, ожидая объяснений.

Объяснения вышли бесхитростными. Фефилов был единственным известным ей по советской жизни человеком, обосновавшимся в Германии, – известным, но не знакомым: они действительно кончили одно и то же заведение, только он – на три года раньше, так что вряд ли мог её знать. Инна (теперь уже можно открыть, что – Абель-ницкая, а вовсе не Тимолаева), выйдя замуж за немца, уехала из Союза и в новой стране долго не встречала соотечественников кроме как в консульстве; лишь спустя год или полтора она стала понемногу обзаводиться русскими знакомствами. Тот эмигрантский круг, в который она тогда попала, пришёлся не по душе, других же, если они и существовали, надо было ещё поискать, только неизвестно как, и тут кстати пришлось известие о переезде куда – то в Германию Фефилова. Найти его или его друзей казалось ей простым делом, но теперь, когда цель определилась, Вебер позволила себе расслабиться, отчего и прособиралась очень долго, прежде чем сделать хотя бы какой – то шаг. Начала она с простейшего, с газеты, придумав верный способ заставить коллегу откликнуться: назвалась наверняка ему знакомым именем.

– Вы рисковали, – заметил Павельев. – Представьте, а вдруг эти студенты, он и она, в своё время поженились и живут здесь вместе? Они бы хорошо повеселились, читая ваш призыв. При скверном характере могли б и полицию наслать.

– Не в наших это правилах.

Он не стал бы утверждать это так смело, но не захотел спорить.

– И то верно. Только что ж, они так и оставили бы, при скверном – то нраве? Но хорошо, это всё мои фантазии, а пьеса разыгрывается – ваша. Вы однокурсницу Оскара вспомнили, к тому же свою тёзку – удачный ход. Ну а то, почему он бежал из Союза, его холодные страхи – это вы тоже выдумали? Живописная, надо сказать, деталь.

– Как вы вдруг загорелись разоблачать! Подумайте же, откуда я вообще знаю, что он уехал? Это всё – из одного и того же рассказа, из одного источника. Знаете, сарафанное радио. Я и по сей день переписываюсь с институтскими подружками.

– Вы – то, вы сами – чего боялись? – не отступался он, словно не понимая очевидных русским вещей.

Ответ был прост: того же, что и все, – но Павельев, как раз такого и ожидавший, усомнился и в нём, и в переписке с московскими подругами, зная, как ненадёжно почтовое сообщение с Россией: письма оттуда шли, случалось, и по две, и по три недели, а в ту сторону часто и не доходили вовсе, распотрошённые в пути искателями ассигнаций.

– Вы сами и ответили, – нашлась Вебер. – Меня тоже могли распотрошить.

Между тем она уехала, не дождавшись поры больших и малых потрошителей с присущими той страхами, но не бежала, не скрывалась, не была выслана, а, законная жена германского подданного, пересекла границу без приключений. Сам по себе отъезд не был целью брака (что в России никого не удивило бы), заключённого не по расчёту, а по любви, и тем обречённого на распад, потому что расчёты можно делать на десятилетия вперёд, зато любовь, как известно, непостоянна, а её капризы непредсказуемы. Этот союз, в котором никто не хотел поступиться привычным образом жизни, с самого начала казался сомнительным. До развода всё – таки прошло