Девочка на шаре (сборник) - Вадим Иванович Фадин

несколько лет, и ещё несколько проскучав потом в одиночестве, Инна решила действовать – пока хотя бы ради самих действий, отчего её и не расстроило известие о кончине Фефилова, расспрашивать о котором, больше не существующем, она стала сейчас только из вежливости.

Из той же вежливости Павельев старался припомнить то, чего никогда не знал. Интересной для него самого была только сцена знакомства, как читателю известно – в казённом доме. Тогда он застал в коридоре на удивление мало народу – наголо бритого молодого человека в джинсах и пожилого рыжего мужчину в тройке и при галстуке. Оторвав талончик, Ника узнал номер своей очереди: двадцать второй; между тем табло над нужной дверью показывало, что вызвали только четырнадцатого. Вздохнув, он уселся рядом с рыжим, и тотчас, приглашая следующего, номер пятнадцать, брякнул звоночек.

Никто не пошевелился.

– Идите же, идите, – с сильным славянским акцентом поторопил рыжий мешкавшего молодого; тот, однако, резонно возразил, что его очередь лишь двадцатая.

– Нас – то всего трое, никого больше нет, идите.

– Но меня не вызывали.

Теперь к уговорам присоединился и Ника. Звоночек продолжал время от времени звякать, числа то на всякий случай повторялись, то всё – таки росли, но спровадить бритоголового удалось только когда в кабинет потребовали уже восемнадцатого.

– Ordnung[1], – переглянувшись с соседом, объяснил Ника.

– Ну, знаете, с таким порядком пороха не изобретёшь.

– Изобрели же?

– Да просто какая – то алхимия случайно рванула в ступочке.

– Славное, наверно, было время, – с некоторым удивлением проговорил Павельев. – Никто ничего не знал и не умел. Что ни выдумай, всё – твоё. Хоть велосипед изобретай.

И он живо представил себе воинов в латах, катящих, дребезжа, на горных велосипедах.

– Вы и сами, вижу, изобретатель.

– Ошибаетесь: учитель немецкого. Бывший. А ещё – мог быть, был уже музыкантом, да повредил руку. Играть играю, но карьере конец…

Он замолчал, недовольный собственной внезапной болтливостью.

– Здесь всякой карьере конец, – с неожиданной злостью почти выкрикнул рыжий. – Будь хоть семи пядей во лбу, ты всё равно – безликая эмигрантская единица.

Звякнул звоночек, и число высветилось неожиданно правильное: двадцать один.

* * *

Столик, за который Марина обычно сажала русских, пока пустовал. Особое его назначение объяснялось соседством с полкой старых эмигрантских журналов; это была хорошая приманка, Павельев замечал, что иные посетители перелистывают страницы с таким интересом, словно только ради этого и пришли в кафе. Мысли о том, что кого – то притягивает сюда его музыка, Ника не допускал – впрочем, и это не трогало бы его, довольного самою возможностью свободно музицировать; его собственный несерьёзный инструмент – электронную «Ямаху», за бесценок купленную на рынке, – не сравнить было со здешним фортепьяно с живым звуком. Сегодня он начал с того же, что и вчера, ненужно предупредив об этом хозяйку; ему вдруг понадобилось произнести вслух, что он свободен в выборе, – затем произнести, что, как он сию секунду подумал, к этому и свелась вся свобода, обретённая им после бегства из Союза. Он, правда, не сожалел… Просто какие – то обстоятельства прежней жизни давно смягчились в памяти, словно пришла пора простить многое; но, кажется, для того в зале и висела полочка с некогда запрещёнными в Союзе изданиями, чтобы лечить ностальгию усомнившихся.

Вот и сейчас кто – то, едва сев возле полки, заинтересовался её содержанием; Ника, улучив паузу, всмотрелся – и едва не присвистнул, узнав Инну Вебер в сопровождении русоволосой девушки. Чуть позже, сделав перерыв, он подошёл к ним, и Вебер представила:

– Наташа, моя дочь.

Ника поискал сходства, но это был другой тип: серые глаза, продолговатое лицо, нос с наметившейся горбинкой. «А говорили, чёрная масть всегда побеждает», – удивился он.

– Какие – нибудь новости? – спросил он у Вебер, заподозрив неслучайность её появления здесь.

– Да ведь нету новостей. Тема, наверно, исчерпана.

«Если было что черпать, – продолжил Павельев про себя – неожиданно сердито, оттого что она, видимо, сказала правду. – Вместо поисков мифического Оскара лучше дали бы вы, дорогая, сразу брачное объявление. Тогда не пришлось бы разгуливать вот этак, шерочка с машерочкой».

– Интересно, что никто больше не позвонил, – сказал он вслух. – Моя знакомая слышала о Фефилове от многих – многие и должны б отозваться.

– Так – то читают вашу газетку.

– Вы работаете в газете? – медленно приподняла брови Наташа.

– Отбываю социальную повинность. Шестьдесят часов в месяц – вы, наверно, знаете.

Она сразу же прикинула, что это будут всего – то двое с половиной суток, одним куском укладывающиеся в календарные пределы намного уютнее, чем вразнобой повторяющиеся часы. Павельев мимолётно возжелал такой замены – и отогнал мысль: когда б и вправду подвернулась фантастическая возможность отбыть месячную норму одним махом, без сна и отдыха, он вряд ли потом справился бы с освободившимся временем – при том, что обыкновенно испытывал в нём явную нужду.

– Интересная идея, – сказал он девушке. – Любопытно бы пожить по такому расписанию, но – не спать дома? Увы, я консервативный человек – нахально причисляю себя к таковым – и собираюсь так до старости и проводить в постели все тридцать ночей в месяц.

– К старости это пройдёт.

– Ната! – одёрнула её мать. – Бессонница – болезнь мучительная.

– Опасен также лунатизм, – подыграл ей Павельев.

– Стало быть, консерватор… И этим всё сказано? – продолжала Наташа. – Всего – то – одним словом?

Иной раз многих слов и не требовалось, он знал это и, чтобы далеко не ходить, готов был сослаться на близкий пример, на их же едва начавшуюся беседу, из единственной реплики которой получалось, будто Фефилова знали те лишь, что не читают газетных объявлений, а то и самих газет. Одно это уже кое – что говорило о круге его знакомств, а значит, и о нём самом – кое – что, но далеко не всё, это следовало признать. Ника подозревал, что стоит копнуть – и непременно откроется что – то несимпатичное: он не был расположен к этому человеку. Выводов он пока не делал даже для себя, потому что не только не съел с тем, как требует поговорка, пуда соли, но и бутылки не распил, что было уже противу всяких обычаев.

Вторая встреча с Фефиловым случилась довольно скоро, чего и следовало ожидать, потому что дела их в германской конторе были одинаковыми или хотя бы похожими, и вёл их один и тот же чиновник. Автобус к нужному учреждению ходил всего четыре раза в час, и если им назначили явиться одному вслед за другим, то и неудивительно было, что