Девочка на шаре (сборник) - Вадим Иванович Фадин

– Опять я сказала глупость…

Но он и в гонцы попал только случайно: пошёл бы в библиотеку в другой день (или – не в ту библиотеку), не лил бы тогда проливной дождь, не взялась бы Алина Георгиевна читать газету, и тогда уже это не он, а кто – то другой разносил бы плохие вести, и казнили бы – того. День был нехороший – понедельник и тринадцатое число, – и Ника, с утра настроенный на неприятности, почуял неладное ещё в читальном зале, подозрительном тем, что там взрослые могли бы играть в прятки. Возможно, непорядок таился в тамошних книгах, которые он не мог прочесть, словно текст был написан не латиницей, а причудливой арабской вязью. Ника вспомнил, как недавно диктовал адрес одному арабу: тот записывал, держа блокнот почти вверх ногами, оттого что иначе не мог совладать с привычкой к письму справа налево, в христианском мире свойственной, в разумении Павельева, скорее уж левшам. Тогда он решил, что найти по такой записи нужный дом можно только двигаясь ходом коня, но оставил это соображение при себе; впечатление не пропало, вернувшись в нынешнем сне, в котором Ника сидел в концертном зале рядом с Алиной Георгиевной, слушая струнный квартет арабских музыкантов: те играли по нотам, написанным справа налево. Проснувшись, он задался вопросом, как те могли бы играть в действительности – пользовались бы особыми нотами, переписанными для них словно бы наизнанку, или же просто смотрели в обычные, но тоже под каким – то неестественным углом? Ответа он не знал – и не ждал подсказки: спросить было не у кого. Неспособный вообразить арабских музыкантов, Ника упустил из виду близкое соседство множества – еврейских, но даже и вспомнив, и спохватившись, он сейчас не завёл бы нужного разговора: вряд ли среди них, приехавших из бывшего Союза, нашёлся бы кто – нибудь, верный исключительно родной письменности.

Зачем хотелось это выяснить, Ника не объяснил бы и самому себе: ремесло того не требовало. Оно не требовало ни глубоких раздумий об обратной последовательности мыслей, натуральной, если читать в неверную сторону, ни сравнения с магнитной лентой, запущенной задом наперёд, а то и с разбитым человеческим телом, оживающим в озорном кино в эпизоде падения снизу вверх, с мостовой – на крышу небоскрёба; в переложении на музыку всё это стало бы чистейшей какофонией, а в устном рассказе – бредом (но всё же не абсурдом, который, как известно, всегда должен быть хорошо продуман).

То, что Павельев наблюдал сейчас, продумано не было и, начавшись интересно, не могло разрешиться ни во что; он, быстро наскучив вялой пьесою, всё ж пытался угадать, как станут – и станут ли – развиваться события, но в голову приходили только банальные развязки. Инне Вебер, например, он предлагал, вспомнив о давнем увлечении, встретиться с предметом оного (слух о кончине которого не мог не оказаться ложным); они бы сперва не узнали друг друга, а узнав – огорчились, не показав того; делу между тем следовало окончиться добром в духе «они жили счастливо и умерли в один день». У другой пары – самого Ники с Алиной Георгиевной – розовой сказочки не получалось, не выдумывался даже и мимолётный тайный роман; мешало тому нечто неразгаданное. Последним персонажем – нет, была ещё младшая Вебер, Наташа, не занятая в общих сценах, так что тут он не смел надеяться, – последнею оказывалась Тимолаева; эту он оставлял безвылазно жить в Мюнхене, хотя мог бы нафантазировать и её непрошенный приезд, и сцены ревности – всё, возможное и в действительности. Узнав о смерти Фефилова, она засуетилась, как будто решив что – то немедленно предпринять, и принялась суетливо выспрашивать подробности – когда, отчего, где, – а он не мог ответить, посторонний человек.

Было странно, что совсем не так повела себя в том же положении Вебер – потому ли, что берегла себя?

– Говорят, это была неразделённая любовь, – поведал он Алине Георгиевне. – Первокурсницы буквально боготворили Фефилова.

– Вы же подтвердили: былая красота. Мог бы и заглядеться.

– Если только не предпочитал следов красоты – будущей.

– Опять вы умничаете…

– Есть же такой тип интеллигентных девушек, обыкновенных во всём, которые к старости становятся весьма интересными особами со значительными, благородными лицами.

– То есть, у меня не всё ещё потеряно? – рассмеялась Алина Георгиевна.

– Вы хороши сейчас, – серьезно сказал он.

– Никита Евгеньевич, дорогой, давайте, не будем менять…

Она не находила слова, и Ника с недовольным видом подсказал:

– Тональности.

* * *

Несмотря на то, что затеянное дело было уже сделано, Алине Георгиевне, как – никак знавшей о заочном его герое чуть больше других (хотя и не знавшей – ничего), хотелось поговорить с Вебер. Павельев сдержанно, оттого что мечтал вернуться наконец к собственным заботам, пообещал устроить встречу – не сказав лишний раз, что обещал то же и Вебер, которая и затеяла всё лишь ради новых знакомств.

Они стояли у подъезда редакции, на широкой улице, и Алина Георгиевна морщилась от шума машин. Идти ей и Нике было в разные стороны.

– Быть может, посидим с нею в тихом местечке, в кафе? – размышляла она вслух; заметив по лицу Павельева, что тот не в восторге от предложения, она поспешила добавить: – Я приглашаю. Просто попьём кофе, поболтаем полчасика.

Он покачал головой – считал, что ей будет непросто объяснить незнакомому человеку своё приглашение: та женщина, для себя уже поставившая все точки, могла бы подумать, что у неё хотят что – то выведать или, напротив, навязать. Да и договориться о времени встречи в городе было бы непросто: Вебер, хотя и нигде не работавшая, жаловалась, что редко находит днём свободную минутку, а вечерами бывал занят он.

– Подозреваю, что мне ещё придётся зайти к ней, – произнёс он наконец. – Составьте мне компанию, и такой визит будет выглядеть естественно. Если только вы терпимо относитесь к кошкам.

– А вы – нет?

– Я – собачей.

– Господи, где только вы откапываете все эти слова? Признаюсь, их бывает приятно услышать – на фоне того, что все вокруг обходятся словарём Эллочки – людоедки.

– Всё просто: так говорили у нас дома – матушка и бабушки, обе прожившие очень долго. Одна была городская и довольно образованная, отчего провозглашала себя атеисткой, вторая – из глухой деревни, истинно верующая. Думаю, она – то дала мне больше всех.

– Мне в этом не повезло, обошлась без Арины Родионовны. А, знаете, одну древнюю бабульку я, приезжая