Девочка на шаре (сборник) - Вадим Иванович Фадин

Володя, немец из Восточной Германии, когда – то учился в Москве и хорошо знал русский; они с Никой разговаривали, перемежая языки.

– Только не послезавтра, – вздохнул Ника, не представлявший, чем будет занят этот его выходной; он не сомневался, что случай с Вебер ещё не исчерпал себя: вот и Алина Георгиевна из любопытства затеяла визит. – Вы же и без меня поедете, как обычно, а я уж присоединюсь, если можно, в следующее воскресенье. Прогноз хороший, я смотрел. А купаться – отчего ж нельзя – в такую – то теплынь?

– Тогда пойдёмте, выпьем. Ваша порция, известно, на десерт, но составьте компанию. Народ раньше, чем через час, не соберётся.

– Марина говорила, что вы занялись благотворительностью, – начал Володя, когда они уселись на тесном диване, один с пивом, другой – с колой.

– Это иносказание, – с улыбкой возразил Ника. – Один человек разыскивал другого, а я случайно узнал, что тот, другой – уже покойник. Пришлось звонить, объяснять. Звали его Оскар Фефилов – вы, может статься, слыхали?

– Покойник, из ваших? Я бы знал.

– Ну, а в этот раз не знаете. Жаль. Да он и не сегодня умер. Сбежал от плохой жизни, а тут и никакой не досталось. Человек, увы, смертен.

– У вас говорят: все под Богом ходим. Верно?

– Верно. В Союзе ходили и под дьяволом. Там и нынче далеки от Бога. С одной стороны – показное православие, президент со свечкой, а с другой – забвение всех заповедей.

– Значит, вы приехали к нам в поисках Бога? – вывел Володя.

– Христианин – в страну, которая лет через тридцать станет мусульманской? – усмехнулся Павельев, вспоминая сон о нотах. – Впрочем, неважно, куда: Бог – то – во мне.

– Какие вы серьёзные, – удивилась Марина, заглянув в комнату. – Важные дела?

– Мы говорим о божественном, – ответил ей муж.

– Такая вот тема вечера, – заключила она. – И что же вы, Ника, будете после этого играть? Снова Баха?

– Снова джаз, – ответил он так, словно это разумелось само собою. Снова. Накануне он играл классические вещи со странным равнодушием, а сегодня решил обойтись вообще без них. Он даже подумал, что хорошо было бы устроить какой – нибудь маскарад: и обстановка кафе, и его собственный костюм – элегантный сюртук, который он купил на блошином рынке за пять марок, – были, по его мнению, излишне строги для выбранной программы, а небрежная мебель из салуна на диком Западе, стетсоновская шляпа, сигара в зубах и стакан виски на крышке пианино существовали исключительно в его воображении. Для полного соответствия стилю вестерна следовало бы, пожалуй, придумать ещё и драку; такое было не в традициях заведения – и всё же, самое удивительное, едва не приключилось в действительности.

Едва Ника сделал перерыв между вещами, к нему решительной походкой направился мужчина в джинсовом костюме, до того сидевший в дальнем углу с рюмкой шнапса.

– Это – место для немца, – хмуро сказал он, больно ткнув пальцем в грудь пианиста.

– А вот то, – смеясь, показал Ника на освободившийся стул в углу, – для русского?

Пока джинсовый посетитель подыскивал лучший ответ, из – за стойки выдвинулась внушительная фигура Володи.

– Я немец, – сказал он вполголоса. – Вот ваш счёт – и мы с вами больше не увидимся.

Четверка молодых людей за ближайшим столиком, слышавшая всё, зааплодировала. Володя же, получив по счёту, наведался в комнату за стойкой и, ухмыляясь, водрузил на пианино – на место воображаемого стакана виски – табличку с жирно выведенной древней остротой, когда – то шутки ради изготовленную Павельевым: «Не стреляйте в пианиста. Он играет как может».

* * *

Придя за полночь, Ника первым делом выбрал диск и переодевался уже под игру Колтрейна. Слушать музыку на ночь было в его обыкновении – так, собственно, продолжалась, в том и состояла его работа, чтобы слушать, а потом исполнять, слушать одно, а исполнять что – либо совершенно другое. Он делал своё любимое дело, и в этом ему повезло: почти все, кого он знал здесь из русских, кроме, пожалуй, двух медиков и ещё, конечно, художников, занимались трудом не по умению, притом обидно простым; такой могли предложить и ему, коли он честно рассылал свои резюме по всевозможным, подряд по телефонной книге, фирмам – рисковал, конечно, – но пока, к счастью, неизменно вежливо отказывали, и он радовался, что не отрывается от своего ремесла. В кафе Ника играл незаконно, не оформив договора, но и не получая денег от хозяйки, а рассчитывая лишь на щедрость посетителей: это обставлялось так, будто он, зайдя выпить чашечку кофе, вдруг попросил позволения помузицировать. Такая работа в России называлась левой, а здесь – чёрной, а о той, что называли чёрной там, в Германии не было слышно вовсе, её словно не существовало в природе – воро-чанья вручную шпал, рытья канав или перетаскивания на спине мешков с цементом или мукою, возможно, и не существовало, но Павельев жил, нервничая в ожидании внезапной отправки на социальные работы именно такого сорта – на которых мог окончательно испортить руки.

В Союзе, где ему грозили лагеря, лесоповал, жестокие морозы, он не думал о своих руках – и не только потому, что жил в те дни в каком – то зыбком состоянии, словно в трансе (отчего натворил немало разнообразных глупостей), а потому ещё, что, больше не годившийся в солисты, считал своё ремесло окончательно потерянным: и в самом деле, во всей огромной стране для него не нашлось бы сцены. Ни один человек не изобрёл бы для него в советской Москве даже Марину с её кафе; большее, на что он мог там и тогда рассчитывать или даже большее, на что хватало фантазии, была игра в ресторанных ансамблях, которую Ника считал недостойной халтурой, не имеющей отношения к подлинной музыке; случалось, правда, что он соглашался и на неё, но – лишь во дни отчаянного безденежья.

Невозможное в Союзе было доступно и даже само собою разумелось в Германии – но и наоборот; новая страна предстала перед Павельевым не просто другой, но и непонятной. Убегая от Советов, он не ведал, куда: считал, ничем этого не подкрепив, что просто – напросто уходит под крылышко другой, заведомо расположенной к нему власти, а попал поистине в другой мир – обратный тому, с которым сроднился с детства. Чего он не ждал встретить в желанной пёстрой вселенной, так это пошлой скуки, а встретив, растерялся – маялся, пока не получил возможности