Если бы ты любил - Юлия Резник

В прямом. Подошёл ко мне у дома, — я пожимаю плечами, стараясь не смотреть слишком пристально. — Мы поговорили. Он отвёз меня в аэропорт. Организовал перелёт сюда.

— Перелет, значит? Ну, да… Он тот еще показушник. Любит бросать пыль в глаза.

Игнорируя ее яд, я принимаюсь нарезать огурец.

— Он сказал, что платил щедрые алименты.

Это чистая импровизация. Ни о чем таком у нас речи не заходило. Но мне достаточно того взгляда, которым отец окинул мою квартиру, чтобы сложить два и два — он так явно недоумевал, почему я живу настолько скромно. Теперь-то, когда я немного отошла от первоначального шока, это ясно как божий день.

А чтобы понять, насколько я близка к правде, достаточно взглянуть на маму. Что я и делаю, резко поднимая ресницы. На миг в ее испуганно распахнутых глазах мелькает паника, нет, настоящий животный ужас. Чтобы его скрыть, мать резко отворачивается к плите, делает вид, что проверяет, не подгорает ли. Но поздно… Я увидела правду.

— Как. Ты. Могла…

— Не понимаю, о чем ты! Ну, да… Он давал какие-то копейки. Их ни на что не хватало.

— Ты врешь, — завожусь я. И ведь дело совсем не в деньгах, отнюдь! Дело в чувстве собственного достоинства, по которому регулярно прохаживались в школе и во дворе, высмеивая мою скромную одежду и бедность. В возможностях, которые я упустила.

Я отбрасываю нож, недорезанный огурец и, подойдя к матери, силой заставляю ее обернуться. В ушах шумит. Мне хочется… не знаю… возможно, сделать ей больно. Ударить… или… Срывающимся голосом я хриплю:

— Я сейчас у тебя спрошу. А ты ответишь правду. И только посмей мне соврать, мам! Вот только посмей… Ты не хотела, чтобы мы встретились с отцом, из-за боязни, что я узнаю о том, что ты промотала деньги, которые он оставил на моё воспитание?

Слова стихают где-то под потолком. На нас обрушивается плотная тишина, которую не смеют нарушить ни лай собак, ни вопли петуха. Только яичница шкворчит на плите, да часы на стене тикают. Мама смотрит на меня, и я вижу, как эмоции на ее лице сменяют одна другую. Ее плечи обваливаются. Взгляд уходит в сторону. Она опирается ладонью о стол, словно ноги ее не держат. А мне плевать. Мне не жалко ее ни капельки.

— Куда ты спустила деньги? На что?! Ты, конечно, бухала, да… Любила красивую жизнь… Все на нее уходило, что ли? На нее?! — недоверчиво трясу головой. Рыдания мучительным спазмом сжимают горло.

— Меня обокрали…

— Ну, да, — смеюсь, запрокинув лицо к потолку. А слезы катятся по лицу. Как же так? Одно к одному… Разве я выдержу?

— Это правда! Помнишь Толика? Он меня облапошил. Представился бизнесменом, показал план… Чертежи. Предложил вложиться в строительство гостиницы… Убедил, что деньги должны работать…

Помню ли я Толика? Нет. В ее жизни было слишком много мужчин, чтобы я могла их запомнить. Отступаю на шаг, судорожно тру виски. Зачем я вообще спросила? Какая разница, куда она дела мои алименты? Мне не вернуть детства, не сделать его счастливее...

Бессильно свесив руки, пячусь к двери. Поворачиваюсь. Оказывается, дядя Жора без зазрения совести подслушивал наш разговор. Мать, осознав это, охает. Ну, да… Она боится, что тот вытурит ее, непутевую, взашей, и она останется на старости лет одна, без средств к существованию. И это тревожит ее даже больше, чем мое моральное состояние.

С губ срывается смех.

— Я чего пришел, — чешет в затылке отчим. — Там тебя спрашивают… Выйдешь?

Глава 21

Алишер

Воздуха в легких — ноль. Сердце колотится так, что у меня трещат ребра и накатывает тошнота: от злости — то ли на себя, то ли на нее. От того, что сколько бы ни смотрел в ее глаза, так и не смог разглядеть в них лжи.

Спускаюсь по лестнице, придерживаясь за перила рукой. Ноги подкашиваются, словно я в дешевой мелодраме. Прохладный ветер хлещет по щекам, но не отрезвляет. Сажусь в машину. Нажимаю на газ так резко, что взвизгивают шины колес. Дыхание срывается. Может, и правда случилась ошибка?

Если она виновата, почему смотрела на меня так, будто это я все разрушил? Если не виновата… Ой, да бл**ь, быть такого не может! Мы все перепроверили миллион раз, перед тем как я к ней сорвался.

Давлю на газ еще сильнее, и тут же упираюсь носом в хвост ежедневной вечерней пробки, тянущейся на съезд к объездной. Бездействие убивает. Я весь вибрирую — во мне столько энергии, что хоть сейчас подключай городские сети. Набираю эсбэшника.

— Ильяс, ты сейчас где? — и, не дав тому слова вставить, командую: — Дуй в офис, надо еще раз все перепроверить.

Возражения подчиненного, который и так дневал и ночевал в офисе в последние дни, даже не слушаю.

В офисе никого. Эхо гуляет по коридору. Постепенно к переговорной, где я засел, подтягиваются парни. Один из них, видимо, самый борзый, проходя мимо, бросает хмурый взгляд на часы. Плевать. Им платят сверхурочные.

Ильяс плюхается в кресло напротив.

— Что за переполох? Я могу все-таки дать ход делу?

— Нет. Ты можешь еще раз все перепроверить, — жестко замечаю я. — С нуля. Каждый байт. Каждую запись. За сутки, за неделю, за месяц. Я уверен, что мы что-то упустили.

Ильяс кивает, но по глазам вижу, что он считает мои команды банальной придурью, и молчит лишь потому, что я сын своего отца — спорить со мной себе дороже.

— Что? Мы же все проверили...

— Значит, проверьте еще раз.

Голос рвет горло. Но я не могу иначе. Если я ошибся… Господи, если я ошибся…

Меня бросает то в жар, то в холод.

Ильяс жестом подзывает еще двоих. Они быстро рассаживаются по станциям, тишину нарушает мерный рокот клавиатуры. На мониторах всплывают логи, графики, доступ к панели. Все это мы уже проходили, да…

— Что мы хоть ищем?

— Я тут подумал, что кто-то мог подвязаться к ее аккаунту с внутреннего туннеля?

— Если только к тому, что используется для технического тестирования. Но доступ к нему ограничен.

Меня мутит.

— Я почти на сто процентов уверен, что это Шульц. Найди мне доказательства.

— Да ты что, Алишер? На кой им ставить под угрозу такой контракт? В чем логика?

Я тру виски.

—