Если бы ты любил - Юлия Резник

— Какие данные?.. — шепчу, не узнавая свой голос.

Алишер смотрит так, как будто видит меня впервые. Одергивает одежду и резкими, какими-то обрывочными фразами рассказывает о том, как они с СБ ловили меня на шпионаже.

А я и слышу его. И не слышу. То есть как это… То есть он был со мной и все время в чем-то подозревал? Этот момент для меня так важен, что я, прервав поток его обвинений, хрипло уточняю…

— А ты думала, мне от похоти отшибло мозги?! Знаешь, сколько лет тебе светит, если я дам ход делу?

— Я ничего не делала. Уверена, это можно как-то проверить, — шепчу я. — В конце концов, под моим логином мог зайти тот же Ноа. У которого, как ты знаешь, есть все причины, чтобы меня подставить.

— Думаешь, я его не проверил?!

— Думаю, мне уже все равно. Пожалуйста, уходи…

— Мы не договорили!

— Разве ты сказал еще не все, что хотел? Или у тебя остались еще какие-то обвинения?

Я слизываю с губ непонятно откуда взявшиеся слезы, ощущая, как тело начинает содрогаться от охватившей меня колкой дрожи.

Наши взгляды встречаются.

— Эка… — в глазах Алишера мелькает сомнение.

— Уйди, — всхлипываю я. — Пошел вон отсюда!

Я выталкиваю его за дверь с непонятно откуда взявшейся силой. Закрываюсь на замок и, заткнув рот ладонью, чтобы не завыть в голос, сползаю на пол. Ужасно… Просто чудовищно. У меня болит душа, от рыданий рвутся в клочья легкие. Все было так хорошо, так почему вдруг стало так плохо? За что-о-о?!

Мне становится мало воздуха. Стены квартиры давят, я накидываю пальто и в чем была бегу прочь из дома. Не помня себя, нарезаю круги вокруг квартала. Отдаляясь и приближаясь, и снова увеличивая расстояние. И только когда ноги начинают гудеть, без сил возвращаюсь домой. Сажусь на скамейку. Сунув руки в карманы, опускаю взгляд к носам безнадёжно испорченных туфель. Видок у меня еще тот.

— Извини, ты не против, если я присяду? — раздается вдруг голос с довольно сильным акцентом.

— Против, — хриплю я содранным от слез горлом. — Мне не нужна компания.

— А по-моему, нужна, и очень. Поделишься своей бедой? Возможно, я смог бы помочь.

— Вы адвокат?

— Нет.

— Тогда, может, у вас есть связи в прокуратуре? Видите ли, только что мой парень и босс по совместительству обвинил меня в промышленном шпионаже.

Я говорю резко, язвительно, вымещая на постороннем, ни в чем не виноватом иностранце боль, которую мне причинил Алишер. А еще злость. Дикую… Раздирающую что-то светлое во мне на части.

Лицо мужика, явно не ожидавшего такой исповеди, надо видеть! Со смешком прячу нос в воротнике. Есть слабая надежда, что он не разобрал моих слов. А если разобрал — вообще пофиг. Мы с ним никогда больше не встретимся!

— Я так понимаю, повода для этого не было?

— Как сказать. Он считает, что был. Но это неправда.

— Если так, то не расстраивайся. Не плачь, да? Все наладится. Я тебе обещаю.

— Вы? А, ну раз так, то конечно, — замечаю с насмешкой.

— Зря ты так. Я слов на ветер не бросаю. Никто не имеет права обижать мою дочь. Даже если она меня знать не хочет.

Глава 20

Эка

Родная станица встречает меня так, как умеет только она: теплым ветром, пахнущим тиной, прошлогодней травой и широкой, разлившейся до горизонта рекой. Мы с дедом сидим в лодке, привязанной к коряге в стороне от основного русла. Тут рукав поменьше, вода тише, и велик шанс, что рыба прячется именно здесь. По краям чернеют затопленные кусты, торчат из воды кривые ветки, в камышах крякают утки. Где-то дальше, на лимане, орут чайки и хлопают крыльями бакланы, опускаясь на гладкую, как стекло, воду.

Как загипнотизированная, смотрю на свой красно-белый, с дурацким пером наверху поплавок. Вода лениво поднимает его, опускает, прячет тонкую белую палочку в прозрачных волнах. Дед недовольно пыхтит — клева сегодня нет. А мне все равно. Мне вообще не рыба нужна — мне нужны эта тишина и родной человек рядом. Все это дает надежду, что моя жизнь не схлопнулась, а просто откатилась к началу...

Слева тянется сплошная стена камыша. Между стеблями пробегают солнечные зайчики, где-то всплескивает что-то крупное — то ли щука гоняет малька, то ли бобёр хозяйничает. Над головой низко, почти касаясь воды, пролетают две цапли. Дед ворчит — вот, мол, кто отбирает у честного человека его плотву…

— Свиристелка, ты на поплавок-то смотри, а не ворон считай, — бурчит он, перекидывая кашу из ладони в ладонь и аккуратно слепляя новый шарик прикормки. — Вон как его болтает.

— Это волна, — возражаю я, осторожно упираю локти в бортик лодки и немного меняю позу. Не особо помогает, если честно. От долго сиденья на жесткой скамье все тело неприятно затекло.

— Не ерзай.

Да, это я зря. Затаиваюсь, поплавок дергается, разгоняя круги на воде. И меня будто телепортирует в тот кошмарный и одновременно с тем странный день.

«Никто не имеет права обижать мою дочь».

Наверное, этот момент я буду помнить до конца жизни. И не потому, что это прозвучало как в дешевом сериале. А потому что сказанное произвело на меня эффект брошенной прям в лицо свето-шумовой гранаты. Я даже не сразу поняла смысл слов — мало ли, человек — иностранец. Он же явно хотел сказать что-то другое. Правда?

«Какую еще дочь?» — пролепетала я, и только потом до меня дошло, кого он имел в виду.

Меня накрывает заново. И вот я опять стою перед ним, опухшая от слез. А он, словно бы растерявшись, раз за разом повторяет:

— Ну, все, все, Эка… Ты чего? Дай-ка ключи… Какой этаж?

К тому моменту, как мы поднялись ко мне, истерика несколько успокоилась. Квартира встретила нас тишиной. Отец (господи-ты-боже-мой!) огляделся. Что-то в его взгляде показалось мне странным. Впрочем, странным в тот момент мне казалось в принципе все. И еще… нереальным.

Я поставила чайник, не зная, о чем говорить дальше. На самом деле у нас ведь совершенно не было общих тем. Ну, что он обо мне знает?! С чего начинать рассказ? С первых детских воспоминаний? Они не очень веселые. Мне вообще казалось, что в моей жизни