Голливуд на страже Гитлера - Бен Урванд

class="a">[471]. Это был необычный случай, поскольку премьера фильма состоялась более года назад. К этому времени он шел только в небольших кинотеатрах и приносил незначительные доходы, все желающие уже успели его посмотреть. Фильм назывался «Тарзан – человек-обезьяна»[472].

При обычных обстоятельствах компания MGM, выпустившая картину, не стала бы слишком беспокоиться. Главный цензор, доктор Эрнст Зеегер, недавно одобрил ряд подобных картин, включая «Кинг-Конга», и в одной из резолюций даже сделал следующее заявление: «Американцы… теперь представили столько версий Тарзана в кино, что эти невероятные события уже вряд ли окажут разлагающее воздействие на взрослых и здоровых зрителей»[473].

Однако в данном случае компания MGM была обеспокоена, и причина была проста: двумя неделями ранее в Германии вступил в силу новый закон о кино. Раньше фильмы могли быть запрещены только в том случае, если они «угрожали общественному порядку, наносили вред религиозным чувствам, провоцировали опасные или аморальные действия, ставили под угрозу образ Германии или ее отношения с другими странами»[474]. Теперь же фильмы могли быть запрещены, если они «угрожали жизненно важным интересам государства» или если они «наносили вред национал-социалистическим… этическим или художественным чувствам». Еще одно важное изменение: из старого закона исчезло предложение – «Запрещается отказывать в разрешении по причинам, не связанным с содержанием фильма»[475].

Поэтому предстоящая встреча имела огромное значение. Через год после прихода к власти нацисты приняли новый закон о кино, и «Тарзан» должен был стать первым случаем его применения.

Небольшая группа ознакомилась с фильмом в просмотровом зале Высшего цензурного совета. После показа доктор Зеегер зачитал краткое содержание сюжета: «Джейн Паркер – дочь торговца африканской слоновой костью. Она сопровождает отца и его компаньона в экспедиции на кладбище слонов, где они надеются собрать огромное количество сырья. По дороге они встречают Тарзана, который был воспитан обезьянами и никогда не видел людей. Человек-обезьяна похищает Джейн, но вскоре становится ее лучшим другом; она пытается общаться с ним на своем языке. Тарзан спасает отца девушки, его напарника и ее саму из заточения у пигмеев, но когда небольшая экспедиция находит кладбище слонов, отец Джейн погибает. Его дочь остается с Тарзаном в джунглях»[476].

Зачитав это резюме, Зеегер обратился к министру из Вюртемберга и попросил его объяснить, почему тот вынес фильм на апелляцию. Вот что ответил чиновник: «Эта картина относится к тем изображениям Африки, которые призваны пробудить в зрителе садистские инстинкты, намеренно и тонко подчеркивая жестокости в борьбе между людьми и животными, а также между животными разных видов. Его аморальное и бестиализирующее воздействие заметно в том, что смертельная опасность маленькой милой обезьянки, которая издает ужасные предсмертные крики, неуклюже убегая от ревущей пантеры, лишь забавляет зрителей. Кроме того, они хихикают от удовольствия, когда стадо слонов проносится через негритянскую деревню… и когда слон подбрасывает пигмея в воздух, после чего несчастный погибает, корчась на земле в жалких предсмертных конвульсиях и воплях».

«Жестокое обращение с животными, имевшее место при создании этой картины, – это позор для культуры. Оно было запрещено в новой Германии благодаря введенному нами закону о защите животных. Закон о кино должен всеми силами препятствовать допуску иностранных картин такого рода на экраны Германии, так как продюсеры этих картин, одержимые исключительно жаждой наживы, нарушают основополагающие заповеди человечества»[477].

Когда вюртембергский министр закончил говорить, доктор Зеегер совершил странный поступок. Обычно он просил представителя киностудии (MGM) ответить на прозвучавшие обвинения, но вместо этого он заявил, что счел необходимым получить второе мнение по данному делу. Он хотел выяснить, не задевает ли фильм расовые чувства немцев, чем «ставит под угрозу жизненно важные интересы государства», поэтому запросил письменную оценку у Министерства пропаганды. Теперь он зачитает ответ министерства[478].

«Поскольку интенсивная пропагандистская кампания просветила людей в вопросах генетической биологии, – читал он, – этот фильм следует признать опасным. Нацистское государство неустанно пытается пробудить в общественном сознании высочайшее чувство ответственности при выборе мужа. Оно также приложило немало усилий, чтобы освободить идеи брака, женственности и материнства от поверхностных искажений прошлой эпохи, которые возвеличивали исключительно сексуальность, и возродить благородство этих идей. Фильм, ставящий на первый план чистое либидо, стремящийся внушить, что человек из джунглей, почти обезьяна, способен на самые высокие порывы души и является достойным брачным партнером, безусловно, идет вразрез с намерениями национал-социализма в отношении демографической политики».

«Фильм должен быть запрещен, – говорилось в заключении письма, – поскольку он противоречит основополагающим идеям национал-социализма и официальной пропаганде, даже если беспристрастный зритель не осознает этого сразу и с полной ясностью»[479].

Зеегеру этого было достаточно. Он заявил, что национальное правительство приложило немало усилий, чтобы сохранить здоровые расовые чувства немецкого народа, и что показ цивилизованной женщины, любящей и защищающей мужчину из джунглей, ухаживающей за ним, противоречит этим усилиям. По этой причине Зеегер запретил «Тарзана» и добавил, что необходимости по существу рассматривать позицию вюртембергского министра нет[480].

В последующие месяцы цензура в Германии ужесточилась. Зеегер раньше был относительно снисходителен к американским фильмам: в 1931 году он запретил только два, а в 1932-м – три[481]. Теперь же он взял на себя обязанность защитить немецкую нацию от американской безнравственности. Когда фильм «Белокурая Венера» (Blonde Venus) с Марлен Дитрих попал в его цензурный совет, Зеегер раскритиковал то, как главная героиня оставила мужа, чтобы самостоятельно заботиться о ребенке. «Такое распущенное изображение брака и морали, – сказал он, – противоречит тому, как сейчас на государственном уровне подчеркивается важность семьи»[482]. Восемь месяцев спустя он отклонил еще один американский фильм с Марлен Дитрих в главной роли, «Песнь песней» (The Song of Songs), на том основании, что эта немецкая актриса снова предпочла «сыграть роль проститутки»[483].

Зеегер из соображений морали запрещал целые жанры. Когда в его цензурный совет попал гангстерский фильм «Лицо со шрамом» (Scarface), он заявил, что картина прославляет преступную жизнь и выставляет криминальную деятельность законной профессией. Главный герой расхаживал по городу в смокинге, посещал модные ночные клубы, пил коктейли с шампанским и окружал себя красивыми женщинами. На этом этапе совещания кинокомпания привела разумный аргумент: поскольку нацисты практически уничтожили преступность в Германии, зрители автоматически не одобрят действия, показанные в картине. Но Зеегер не согласился. Фильм «Лицо со шрамом», как и все другие гангстерские картины, угрожал подорвать усилия правительства и возродить в Германии преступность[484].

Затем Зеегер объявил вне закона все фильмы ужасов на том основании, что они оказывают аморальное, угрожающее воздействие. Он объяснил, что образы, содержащиеся в этих фильмах,