Королев. Мой отец. Книга 1 - Наталия Сергеевна Королёва

сказала: «Если ты уже все решил, то конечно… Но почему именно в Академию воздушного флота?» — «Потому что больше некуда, в одесских вузах нет авиационной специальности». Он написал заявление, и в июле 1924 г. Мария Николаевна сама повезла его в Москву в Академию.

Это учебное заведение было создано в сентябре 1919 г. Через год приказом Реввоенсовета его преобразовали в Институт инженеров Красного воздушного флота во главе с выдающимся ученым, «отцом русской авиации» Николаем Егоровичем Жуковским. Еще через два года институт был переименован в Академию воздушного флота имени Н. Е. Жуковского и в 1923 г. переведен в красивое дворцовое здание, расположенное на Ленинградском шоссе напротив Ходынского поля, получившее тогда гордое название — «Дворец красной авиации».

Когда Мария Николаевна туда пришла, начальник академии сказал, что ее сын слишком молод, чтобы быть слушателем этого учебного заведения, и, кроме того, в академию принимают только кадровых военных — не ниже младших командиров. Тогда она решила использовать последний шанс — сказала, что мальчик способный, что в свои 17 лет он уже сконструировал планер. Начальник ответил, что это заслуживает внимания, но сам он такой вопрос решить не может. И пообещал передать заявление в вышестоящую инстанцию. Если разрешат — пришлют вызов. Выйдя во двор, Мария Николаевна встретила там слушателя академии и решила посоветоваться с ним. Тот сказал, что, по его мнению, 17‐летнему пареньку здесь будет учиться трудно — ведь надо усвоить и военные дисциплины. Посоветовавшись с мужем, который в это время находился в Москве в командировке, Мария Николаевна написала письмо старшему брату Юрию в Киев с просьбой разузнать все о профиле обучения в Киевском политехническом институте (КПИ) и вернулась в Одессу. Вскоре Юрий Николаевич ответил, что на механическом факультете КПИ открылось авиационное отделение. Теперь нужно было уговорить сына поступать именно туда. Она сказала: «Сережа, заявление в академию я подала, но оно пойдет по инстанциям, ответ ты получишь неизвестно когда. Если и будешь принят, то придется, во-первых, проходить военные дисциплины, а кроме того, вообще может прийти отказ, и ты потеряешь год. А вот дядя Юра пишет, что в Киеве открылась авиационная специальность, поступай туда. Если захочешь, потом перейдешь учиться в Москву». Сын согласился с этими доводами и решил ехать в Киев. Но, как оказалось, академия о нем не забыла. В ноябре 1924 г. в Одессу пришло письмо, извещавшее, что Сергей Королев зачислен слушателем академии. Однако на семейном совете решили, что он останется в Киеве.

Маме тоже нужно было определять свою судьбу. Она с детских лет мечтала о медицинском институте, так как очень любила родную сестру своей бабушки Луизу Францевну Гефингер, известную в медицинских кругах, принимавшую участие в 1897 г. в работе 8‐го Губернского съезда врачей и представителей земств Бессарабской губернии, умную, образованную женщину, имевшую большой авторитет среди жителей Кишинева. Маму, тогда еще девочку, поражало, когда Луизу Францевну, шедшую по городской улице, многие узнавали, здоровались и благодарили. Всеобщее уважение к труду и личности врача покорило маму, зародило у нее желание тоже стать врачом, чтобы именно так приносить пользу людям.

Но на пути в медицинский институт у мамы возникли трудности. Дело в том, что она окончила школу одновременно со своим братом Юрием, который был старше ее на полтора года и для которого Максимилиан Николаевич, естественно, старался получить путевку в институт в первую очередь.

Получить в одном и том же профсоюзе вторую путевку еще и для дочери было довольно трудно. Мама очень переживала, тем более что многие мальчики и девочки из ее класса были уже устроены — почти все поступили в различные институты, а Максимилиан Николаевич ничего добиться для нее не мог. Тогда она в один из последних дней распределения путевок сама направилась в его профсоюз и попросила, чтобы ей все-таки дали направление. Так как в медицинский институт направлений уже не было, ей предложили единственную оставшуюся путевку — в институт, который назывался Химфарин. Она даже сначала не поняла, что это означает. Оказалось — Химико-фармацевтический институт. Ее направили на химический факультет. Мама пришла туда со справкой об окончании школы, но так как ей не исполнилось еще 17 лет, ректор сказал, что принять ее не может. Мама очень расстроилась, но потом подумала, что в решении ректора виноват ее внешний вид — она пришла с распущенной косой и, вероятно, произвела впечатление маленькой девочки. Поэтому на следующий день она надела туфли своей мамы на высоком каблуке, сделала, уложив косу, прическу и направилась в институт снова, но уже не к ректору, а к политкомиссару. Тот посмотрел на нее довольно внимательно и сказал: «Девочка, куда вам в институт, вы же еще совсем ребенок!» Она ответила, что нет, не ребенок, что уже окончила школу и имеет строительный рабочий стаж. Его удалось убедить, и в результате ее все-таки приняли на химический факультет Одесского химико-фармацевтического института. Мама была несказанно этому рада, так как другой возможности поступить в высшее учебное заведение для нее тогда не существовало.

Вечером мама встретилась с моим отцом. Поскольку он был очень ревнив и раздражался, когда кто-то к ней подходил, они всегда гуляли там, где, как он знал, никто из знакомых не встретится. Это было их последнее свидание перед его отъездом из Одессы. И произошло оно на Торговом спуске, на одной из площадок между маршами крутой каменной лестницы, где располагались скамейки для отдыха. Мама рассказывала, что в тот последний вечер отец сказал, что любит ее и хочет, чтобы она стала его женой. Она ответила, что тоже любит его, но выходить замуж пока не собирается — ведь им не на что будет жить и она не понимает, как можно начинать совместную жизнь, если они еще даже не начали своей студенческой жизни. Ее доводы не убеждали, отец настаивал и требовал согласия, она же доказывала, что время еще не пришло. Объяснение было очень бурным, отец счел себя оскорбленным полученным отказом. Он молча довел маму до дома и на следующий день уехал в Киев, не попрощавшись.

На вокзале его провожали мать и отчим. Отец грустно смотрел на них через открытое окно вагона. Но вот состав тронулся, Мария Николаевна стала махать сыну платком и даже всплакнула. Григорий Михайлович утешал ее: ничего не поделаешь, это закономерно, да и будет ведь Сергей недалеко. Но она сердцем чувствовала, что ее 17‐летний сын навсегда уходит в самостоятельную жизнь.

Вскоре началась переписка. Отец писал из Киева о новостях, о своих заботах, о новых знакомых. Потом он часто приезжал домой, но уже не был рядом постоянно, как прежде.

Разрыв с моей мамой был