Капитализму в России не бывать! Выход есть! - Михаил Антонов

настороженно относился к проектам создания политической экономии социализма. Но экономическая теория была нужна стране. А новую теорию можно было создать, лишь осознав, что Россия — иная цивилизация, чем капиталистический Запад, ее не знал Маркс, Который только начал исследование азиатского способа производства. Он к концу жизни всерьез занялся изучением российской действительности и, составляя варианты ответа на письмо Веры Засулич, пришел, в частности, к выводу, что русская крестьянская община при определенных условиях может стать исходным пунктом движения к социализму.

Эти мысли Маркса вряд ли могли помочь Сталину. Той общины, о которой писал основоположник научного коммунизма, в СССР уже не существовало, а колхозы и совхозы в схему Маркса явно не вписывались. Сталин знал, что товарное производство, развиваясь, неизбежно порождает капитализм.

С одной стороны, в советском хозяйстве товарного производства не должно быть, а с другой — в нем есть деньги и денежное обращение. Как же примирить эти два явления?

Еще сложнее было объяснить, в каком же обществе живут советские люди.

Марксистская теория рассматривала социализм как первую фазу коммунизма, как период перехода от капитализма к коммунизму. Но вот в 1936 году Сталин провоз-гласил, что социализм в СССР в основном построен. Я уж не говорю о том, с каким недоумением был встречен этот тезис теми коммунистами и беспартийными, кто знал, сколь неустроенной еще остается жизнь на громадных пространствах страны, хоть немного отдаленных от столицы. Действительно, трудно совместить представление о социализме с бездорожьем, с деревенскими избами, освещаемыми по вечерам лучиной, с тараканами в них. Главный парадокс заключался в том, что период перехода от капитализма к коммунизму закончился, а коммунизм не только не наступил, но даже и не показался на горизонте. В 1939 году на XVIII съезде партии Сталин объявил, что в СССР начато строительство коммунистического общества, но в последующие годы реального Движения к коммунизму не наблюдалось. Страна вступила в полосу неопределенности, напоминавшую один из дней «мартобря» из «Записок сумасшедшего» Гоголя. И капитализма нет — он давно свергнут, и социализма нет — период перехода к коммунизму давно закончился, и коммунизма нет — он еще не наступил и неизвестно когда наступит.

Далее, по теории марксизма-ленинизма на весь период строительства коммунизма должна существовать диктатура пролетариата. Но Сталин разъяснил, что пролетариат — это класс рабочих, лишенный средств производства и эксплуатируемый капиталистами. В СССР рабочий класс уже давно перестал быть таким угнетенным пролетариатом. И колхозное крестьянство уже перестало быть последним буржуазным классом: кулачество было ликвидировано, в рамках колхоза потеряло смысл и деление крестьян на бедняков и середняков. Новая интеллигенция, в основном представлявшая собой выходцев из рабочих и крестьян, казалось, активно включилась в социалистическое строительство. Кто же в этом новом обществе диктатор, ведущий класс, и кого он ведет?

Наконец, с упразднением частной собственности все средства производства перешли в собственность народа. Но как может народ чувствовать ее своею, если на деле ею от его имени распоряжается прослойка ответственных товарищей, именуемая номенклатурой? И хотя Сталин с ненавистью говорил о «проклятой элите», эта элита существовала, и он вынужден был идти на уступки ей во все больших масштабах. Мощь страны росла, росли и привилегии номенклатуры, а жизненный уровень рядовых тружеников повышался гораздо медленнее.

В 30-е годы советские люди в массе своей еще плохо питались, испытывали нужду в добротной одежде и обуви, в городах ощущался острейший жилищный кризис (я рос в Москве в семейном рабочем общежитии, в на-шей комнате площадью 17 квадратных метров проживали 11 человек). В конце 30-х годов, в предвидении войны, стране нужно было создать стратегические запасы продовольствия, снабжение почти всех городов было сильно урезано, люди часами стояли в очередях за хлебом, и иногда им хлеба не доставалось (недавно была издана книга писем трудящихся руководителям партии й государства с жалобами на эти перебои). После войны во многих регионах страны был голод и случаи голодной смерти. Моя мать в 1947 году кормила семью супом из лебеды, в который подмешивала немного муки (несмотря на это, СССР отправлял эшелоны с продовольствием в Чехословакию и в другие «братские» страны). И у людей возникало ощущение, что на место уничтоженной эксплуатации человека человеком приходит эксплуатация человека государством, от чего в самом большом выигрыше остается номенклатура. Только с конца 40-х — начала 50-х годов рядовые советские люди могли хотя бы есть досыта.

Конечно, в действительности общенародная собственность, как уже отмечалось, приносила неплохой дивиденд каждому гражданину в виде бесплатного образования и здравоохранения, низких цен на важнейшие продукты питания, почти символической квартирной платы и пр., но все это осознавалось потом, особенно когда мы всего этого лишились. А в то время разговоры о том, что номенклатура превращается в прослойку новых эксплуататоров, велись почти открыто, во всяком случае, в рабочей среде, среди которой я рос. Неудивительно, что трудовой энтузиазм, присущий годам индустриализации (и вновь поднявшийся в годы войны — уже когда возникла угроза гибели страны), сменялся растущим «пофигиз-мом».

Но и номенклатура не была единым образованием.

Она состояла из различных групп с очень разными интересами, боровшихся между собой за власть, влияние и материальные блага. Партийная элита претендовала на монопольное право определять политический курс страны. Руководителей советских органов и высшие хозяйственные кадры возмущало то, что указание им дает партийная элита, за последствия своего руководства не отвечающая, но за все недостатки и упущения — спрос с Советов и с хозяйственников. Военная элита неизменно требовала увеличения ассигнований на армию и флот. Верхушка творческой интеллигенции, особенно после войны, когда ученые внесли весомый вклад в создание ра-кетно-ядерного оружия, фрондировала, за глаза высмеивала неумных и малообразованных руководителей партии и государства, требовала расширения возможностей контактов с зарубежными коллегами и, конечно, все больших себе привилегий...

Но и государственная собственность на средства производства, находившаяся в распоряжении хозяйственников, не была чем-то единым. Она была разделена между монополиями — министерствами и ведомствами, а внутри каждого из этих подразделений — между предприятиями и организациями. Каждое ведомство зорко наблюдало, чтобы не были ущемлены его интересы, как правило, не совпадавшие с интересами смежных ведомств. В итоге проведение каких-либо решений, оптимальных с общегосударственной точки зрения, наталкивалось на сопротивление ведомств, что нередко вело к громадным излишним затратам.

Например, предприятия, добывавшие руду открытым способом, сваливали вскрышные породы в кучу, без сортировки на песок, глину, гравий и пр., поскольку такая операция вызывала бы дополнительные расходы данного ведомства. А строительные предприятия рядом открывали карьеры для добычи песка, глины, гравия, затрачивая большие средства. Подсчитано, что если бы вскрышные