Стражи Пограничья - Елена Саттэр

кружится, но Кряква выстрелила в нее из бешенного огурца , та даже в воду свалилась, и естественно не выплыла. На озере ни ветерка. Поверхность как зеркало. Ощущение что черное мерцающее небо и над тобой и под. В космосе зависли. Собаки глазками красными на берегу отсвечивают. Воют потихоньку—атмосферу создают романтическую.

Сижу. Час сижу, два сижу. Делать нечего. Скучно. Тут колокольца в ушах заиграли.

Дед, блин! Ты это специально? Типа вот тебе Анжейка выходной, о котором сама просила.

У меня уже даже ругательства на этот момент кончились в голове.

Восьмое письмо Деду Морозу. В голове формулирую, а сама над собой угораю. Сидит в лете— письма новогодние составляет.

« Здравствуй, Дедушка. Вот что у тебя все наперекосяк как-то. Ладно, смирилась я с котиком. Согласна—умертвие с обостренном нюхом в моем положение – это лучше чем просто кот. Даже избушку приняла. Передвижной дом на колесах. Хоть и без удобств.

Но с выходным ты переборщил. Или ты еще и на собак работаешь? Я сижу леностью маюсь— жирок нарабатываю. А ты и мне угодил с выходным и собачкам завтра достойный обед обеспечишь? Я к тебе всей душой, а ты… Вот даже не знаю—твоя или не твоя Анжи.»

Псы точно не собирались оставить нас в покое. Количество горящих красным огоньков на берегу уменьшалось периодически, но не исчезало совсем. Надо завтра что-то придумать. И под убаюкивающий молодецкий орочий храп, я сама уснула, в обнимку с Ляшкой да Пятнашкой.

Когда солнце тронуло мое лицо первым лучиком, я сразу проснулась. И выругалась. Дед все таки вел двойную игру. И нашим и вашим. Ни одна собака с берега не ушла. Хотя может конечно и ушла, но их было столько, что одной больше—одной меньше погоду нам не улучшит. И ветра опять нет. Иначе можно было бы о в виде паруса присобачить, например мое одеяло.

Внизу мальчишки зашевелились. Спустилась. Им до ветра видимо надо будет сходить. А я поставила подогреваться на печь наш завтрак.

Поели. Сидим. Час сидим. Два. Три. Ничего не меняется. Солнце в небе летает. Кряква ноги загорает. Псы по берегу бегают.

А дальше что? Ну день мы еще посидим здесь, ну два. Может за это время собакам надоест стеречь такую неуступчивую добычу?

Тут гавноедки опять в ведре затрепыхались. Опять оголодали? Заглянула в ведро, а они скопом на мелкую товарку набросились. И корень кончился. Свою еду кинуть? Жаба задушит, и своя и в виде белого лягуха. А мелкую прямо жалко стало. Сожрут же. Та выпрыгивать из ведра начала, спасаясь от прожорливых соседок. В одном из своих прыжков выпала на пол и стала жалобно дергаться. Я ее в руки схватила. Думаю, сейчас в горшок отсажу какой. А у нее хоп-- аура красной стала.

Я ее держу в руках и сама с собой разговариваю:

— Не поняла. А на что ты внутреннюю суть исправить захотела?

Оказывается это тоже так работает. Когда ты в руках жаждущего на исправление держишь, и слова «исправить» даже просто всуе используешь. Хоть пальцем дотронулся, слово тайное употребил, не зависимо от контекста. Рыбка в моих руках заискрившись, разрослась раз в пять и сменила плавники на лапы. Гавноедка превратилась в ту самую особь, которая когда то в конце Девонского периода выползла из окияна на сушу.

Я стояла и хлопая глазами рассматривала на прекрасно устроившуюся у меня на руках ящерицу. Которая почему то стала еще и цвет менять с темно серого на синий с перламутровым оттенком. Корень подействовал?

Заглянула в ведро. Тоже самое . Таинственно мерцая там двигая плавниками плавали шесть рыб глубоко синего цвета.

Ляшка даже ничего не сказал. Только тяжело вздохнул. Видимо решив при орках не вносить мусор из избы.

— Анжея, это как это?—рассматривая чудо природы, растеряно поинтересовались орки. Я опустила животину на пол и буркнула:

— Смутировала, от корня мыльного, наверное.

А ящерица очень шустро поползла к горшку с очистками от картофанки и мигом проглотив, посмотрела на меня грустными бездонными синими глазами.

Ляшка поймав печальный жалостливый взгляд, сказал:

— Побирушка. С такими глазами только на паперти стоять—озолотимся.

И тут вдалеке послышался суетливый лай собак и какой-то посторонний шум. Мы шуструю толпой вылезли наружу и стали всматриваться в даль.

Граф Ворон.

Матушки в замке не было. Слуга передал, что она отбыла к подруге и останется у ней до утра. Я переоделся поприличнее, и задумался насчет наручей. В них идти было бы глупо. Но брачный браслет? Светить им не хотелось, Потом плюнул, и решил как будет, постараюсь за рукавом смотреть чтоб не задирался.

С чем интересно советник явился? Наверное, размеры налогов на этот год привез для каждого.

Так и было. Вначале он зачитал сколько с каждого аристократа Приграничья полагается в казну сдать. До этого счастливого момента оставалось полгода. Однако суммы выросли.

Народ зашумел. Как так? Границу охраняй. К волне готовься. Отряды стражей за свой счет содержи и еще нам налоги поднимают. Не дело это. Чем королевские войска занимаются? С нами будут стоять против чудищ Чернозонных? — нет. Они будут на второй линии обороны своего часа ждать. А сейчас вон за беглой маркизой по всему королевству гоняются. Как там ее? — Котен. Уже тридцать золотых обещают. Что она такого натворила?

— И я должен подчеркнуть, что это личный враг короля! Она чрезвычайно опасна. Не получится привезти живой-- убейте.— Гремел сановник.

Сосед мой барон, бородатый толстячок с обманчиво добрым лицом, у которого пика была как третья рука, повторив мои мысли, проворчал:

— Что же она такого сотворила, чтобы без суда и следствия?

— Ведьма она, наистрашнейшая. Черная колдунья. Магия в ней древняя сидит. Не смотрите на юный возраст и на невинное личико. Людей на завтрак ест. Кстати, художники вызываются во дворец портреты ее срисовывать. При первой оказии пришлю.

Затем последовал торжественный ужин, где одни и те же лица поднимали тосты за здравие нашего правителя и тут же их осушали. Один из таких лизоблюдов был и Неклид, нажравшийся как свинья.

Когда сановник удалился, я с несколькими соседями обсуждали грядущую волну. И налоги подождут и маркиза тем более.

— Я вам говорю, сам белую ворону видел—горячился баронет Очагин.— вдалеке в небе, правда. Его земли были на самом краю Пограничья, и чудовища до него вряд ли бы дошли, но баронет отрабатывал свой шеврон не на отвяжись, и через линию его обороны ни одна тварь не проскользнула.