Сын своей матери. История идеальной семьи, в которой вырос психопат-насильник - Джек Олсен

Когда Джини указала на то, что некоторые из ее собственных предков помогли собрать деньги на собор Святого Иоанна, Рут разразилась гневной тирадой о церкви за «отказ поженить Гордона и меня» и потребовала, чтобы собор Святого Иоанна никогда не упоминался в ее доме. Джини присоединилась к Кевину в смущенном молчании, пока Рут не улыбнулась через всю комнату бледной улыбкой, словно очнувшись после операции, и не начала говорить о новом ландшафтном дизайне.

Она сказала, что, по ее мнению, «Пять Пиний» можно значительно улучшить за сумму примерно от двадцати пяти до пятидесяти тысяч. Свет странно отразился от одного из ее бриллиантовых колец, и Джини задумалась, а не поддельные ли все эти несуразные драгоценные камни. Рут носила их на завтрак, обед и ужин. Если драгоценности настоящие, они, предположила Джини, должно быть, легли тяжким бременем на зарплату Гордона. Возможно, у семьи имелся сторонний доход. Кевин упомянул пшеничные поля в Палузе, но, как она поняла, их продали. И однажды он сказал, что Рут продала свои драгоценности, чтобы отправить Кэти в колледж. Где правда?

Иногда мать и сын вызывали у Джини ассоциации с фантазирующими детишками, упивающимися своими играми и обманами. Рут заставила ее поверить, что ее пышные вьющиеся волосы были естественными, но Кевин сказал, что его мать всегда носила парики, а ее натуральные волосы представляли собой жиденькую смесь соли с перцем. Джини заметила, что парики были глянцевого иссиня-черного цвета, слишком темные для шестидесятилетней женщины. Она решила, что Рут была одной из тех несчастных, которые родились без чувства стиля, – а это порочило ее не больше, чем отсутствие пальца на ноге.

Однажды она пришла на обед в винегрете стилей и оттенков, усугубленном ожерельем из крупного бронзового жемчуга, больше подходившего для вечера в споканском оперном театре. Она напоминала цыганку, одевавшуюся в темноте. Кевин ее наряд похвалил и подтолкнул Джини, чтобы она к нему присоединилась. Джини знала, что иногда он помогал матери выбирать наряды, но неужели и этот?

По мере того как троица сближалась, Джини начала замечать, что Рут всегда появлялась в одном из двух настроений: восторженно-игривом или откровенно желчном. Если она была в хорошем настроении, то начинала лепетать о своей жизни, своей «карьере», своем презрении к Спокану, своих поездках на Гавайи и в Лас-Вегас и желании туда вернуться, а прежде всего – о дочери. Пока Кевин терзался, его мать сравнивала двух своих отпрысков – красивую, жизнерадостную выпускницу колледжа Кэти и разочаровывающего Сына. Однажды она сказала:

– Что ж, по крайней мере один из моих детей проявил здравый смысл, и это точно не ты, верно, дорогой?

Кевин без всякого выражения уставился в свою тарелку.

Она часто давала ему непрошеные советы, словно он все еще был ребенком.

– Сынок, – сказала она, украдкой улыбнувшись Джини, – я рада, что ты наконец решил принять мой совет о женщинах.

– Какой, мама? – вежливо спросил он.

– Ты хочешь сказать, что не помнишь? Я всегда тебе говорила: не связывайся с женщинами из низов – женщинами, которые шляются по барам, женщинами, которые ездят на автобусах, с подобного рода белым отребьем.

Однажды в «Пяти Пиниях» в ее голосе зазвучали панические нотки, когда она напомнила Кевину, что будет зависеть от него в старости. Видимо, тема была давней.

– Не бойся, Медведиха, – сказал он. – У меня есть отличный план. Я…

– Иди и заработай кучу денег, – перебила Рут. – Ты – мой единственный страховой полис.

Джини подумала: «А как же Гордон? Разве он не страховой полис?»

Рут никогда не переставала говорить о смертном грехе жизни Кевина: его браке с Дженнифер. Сидя за обедом в тихом «Сан-Режи», она так страстно его ругала, что посетители положили вилки и смотрели.

– С-с-сосунок, – прошипела она.

Он с невозмутимым видом двигал вилкой еду по тарелке.

– Дурак! – очевидно, задетая его молчанием, продолжила она. – Ничтожество!

По дороге домой в «Кадиллаке» обличительная тирада продолжилась.

Время от времени Рут оставалась с Джини наедине и излагала свои претензии к испарившейся бывшей жене.

– Гордон и я с самого начала знали, кто она, – с безукоризненным споканским акцентом произнесла она. – Она погубила Сына. Именно тогда он начал меняться. До этого он был хороший парень! Красивый, добрый. Чистый. А посмотри на него сейчас.

Однажды вечером в семейной гостиной в «Пяти Пиниях» Рут казалась еще язвительнее обычного. Джини предположила, что она забыла принять таблетки для щитовидки – Кевин объяснил, что ей удалили большую часть щитовидной железы, и, когда она нарушала график приема таблеток, у нее полностью менялся характер. Она расхаживала взад-вперед по комнате, возмущаясь неадекватностью Кевина, его неспособностью заработать на жизнь, его постоянными одалживаниями.

– Кстати, а что ты сделал с теми тремя тысячами, которые мы тебе дали на прошлое Рождество? – выпятив нижнюю губу и обнажив зубы, спросила она.

Эту звериную гримасу Джини уже видела у матери и сына.

Кевин опустил голову. Гордон уставился в пол. Джини изучала гравюру на стене.

– И эта женщина! – продолжала Рут. – Эта ужасная тварь!

Уточнять, о ком речь, не требовалось.

– Послушай меня, сынок. Вы с Джеем Уильямсом тайком вернули ее, и вам все сошло с рук. Но не пытайся снова!

Ее темно-синие глаза сузились, а брови нахмурились.

– Если ты ее вернешь, клянусь Богом, я, я, я!..

– Ну, Рут, – сказал Гордон.

– Вам придется держать меня от нее на почтительном расстоянии, – сказала миссис Коу уже приглушенным голосом, словно подчеркивая, что это больше, чем просто вспышка гнева. – Потому что я не хочу быть обвиненной в убийстве.

Вскоре после этого, в жаркий полдень, Джини и Кевин вышли из его маленького дома, чтобы вместе осмотреть недвижимость.

– Подожди! – схватив ее за руку, сказал Кевин.

С ближайшей парковки выскочил и помчался к ним желтый «Кадиллак».

– Она, должно быть, ждала, – сказал Кевин. – Интересно, что на этот раз.

Машина затормозила, и Рут Коу вышла, размахивая руками. Говорила она так быстро, что Джини едва ее понимала. Кевин обнял мать за плечи, но она отвернулась.

– Я хочу эту одежду! – закричала она. – Я знаю, что она в доме. Эта сука оставила полную вешалку. А теперь впусти меня!

– Мама, – кротко спросил Кевин, – что ты сделаешь с одеждой Дженнифер?

– Неважно, что я с ней сделаю. Я не хочу, чтобы она висела в твоем доме, понимаешь?

– Ты ведь не будешь ее носить?

Рут ужаснулась.

– Едва ли! Думаешь, я надену хоть что-то, что когда-то касалось ее кожи?

– Ну и?..

– Я