Черные дыры и молодые вселенные - Стивен Уильям Хокинг

Сью: Какова же пластинка номер три?

Стивен: Когда я учился на последнем курсе в Оксфорде, я прочел роман Олдоса Хаксли «Контрапункт». Он был задуман как сага о 1930-х годах, там было множество действующих лиц. Большинство из них, правда, были выписаны достаточно схематично, но один герой выглядел очень жизненно и, очевидно, был во многом списан автором с самого себя. Этот персонаж убил лидера британских фашистов, прототипом которого был сэр Освальд Мосли. Затем он поставил в известность о своем поступке других членов обезглавленной им партии и стал слушать пластинку Бетховена, струнный квартет, опус 132. В середине третьей части позвонили в дверь его дома. Он открыл дверь и был застрелен фашистами.

Сам роман мне не понравился, но я целиком поддерживаю Хаксли в его выборе музыки. Если бы мне сказали, что на мой остров надвигается цунами, я бы решил послушать под конец именно третью часть этого квартета.

Сью: Вы поступили в университетский колледж в Оксфорде, чтобы учиться физике и математике. По вашим собственным оценкам, вы посвящали учебе в среднем около одного часа в сутки. Я читала, что вы занимались греблей, участвовали в пивных вечеринках, разыгрывали людей ради собственного удовольствия. Как вы это объясните? Почему вы так мало времени уделяли учебе?

Стивен: Это был конец 1950-х годов, молодежь была разочарована в политической правящей элите. Никому, казалось, ничего не нужно было в жизни, кроме изобилия и еще раз изобилия. Консерваторы одержали свою очередную, третью победу на выборах с лозунгом «Еще никогда не было так хорошо». Большинство моих ровесников, включая и меня тоже, откровенно устали от всего этого.

Сью: Тем не менее вы смогли за несколько часов решить те задачи, над которыми ваши сокурсники бились несколько недель. Они считали, и не раз говорили об этом, что вы обладали исключительным талантом. А вы сами догадывались о своих талантах?

Стивен: Курс физики в Оксфорде в то время был смехотворно простым. Можно было вообще не ходить на лекции, а лишь пару раз в неделю посещать семинары. Память особенно напрягать тоже было не нужно, достаточно было запомнить несколько уравнений.

Сью: Но ведь именно в Оксфорде вы заметили, что руки и ноги перестают подчиняться вам. Как вы тогда это себе объясняли?

Стивен: Первое, что я заметил, это то, что мне стало труднее грести. Потом я упал с лестницы, выходя из студенческой комнаты отдыха. Я пошел к университетскому доктору, так как боялся, что у меня может быть сотрясение мозга, но он сказал, что у меня все в порядке, и посоветовал мне завязать с пивом. Сдав в Оксфорде выпускные экзамены, я уехал на лето в Иран. Когда я вернулся, то чувствовал себя гораздо хуже, но думал, что сказываются последствия расстройства желудка.

Сью: В какой момент вы признали, что с вами что-то неладно, и решили обратиться к врачу?

Стивен: Я был в Кембридже. На Рождество я поехал домой. Была очень холодная зима, примерно 17 градусов мороза. Моя мама уговорила меня пойти покататься на коньках на нашем озере в Сент-Олбансе, хотя мне этого совсем не хотелось. Там я упал и поднялся с большим трудом. Мама сильно забеспокоилась и повела меня к семейному врачу.

Сью: Вы провели три недели в больнице, после чего вам сказали, что дело плохо?

Стивен: Я лежал в госпитале Святого Варфоломея в Лондоне (отец мой хорошо знал это учреждение). Я провел там две недели, сдавал анализы, но ничего конкретного мне не сообщали. Только что у меня не рассеянный склероз и что это нетипичный случай. Мне не говорили, каковы мои перспективы, но я понимал, что ничего хорошего меня не ждет, и поэтому даже не спрашивал.

Сью: В конце концов вам сказали, что вам осталось жить пару лет или около того. Теперь давайте отдохнем, Стивен, и послушаем вашу следующую пластинку.

Стивен: «Валькирия», акт первый. Это была также одна из первых пластинок, с Мельхиором и Леман в главных партиях. Сначала, перед войной, она была записана на скорости 78 оборотов, а в начале 1960-х ее переписали в новом формате. Когда у меня диагностировали заболевание двигательных нейронов, я обратился к Вагнеру, так как он со своим трагическим мистицизмом более всего соответствовал моему тогдашнему настроению. К несчастью, мой речевой синтезатор недостаточно образован и слишком мягко произносит букву «W». Для синтезатора фамилию композитора мне приходится писать как «V-A-R-G-N-E-R», чтобы она звучала более-менее похоже.

Четыре оперы цикла «Кольцо Нибелунга» – это величайшее творение Вагнера. Я ездил слушать его в Байройт в Германию со своей сестрой Филиппой в 1964 году. В то время я еще не очень хорошо был знаком с этим циклом, и вторая опера, «Валькирия», произвела на меня ошеломляющее впечатление. Она была поставлена оперным режиссером Вольфгангом Вагнером, и вся сцена тонула во тьме. Это любовная история о близнецах, Зигмунде и Зиглинде, которых разлучили в детстве. Они встретились спустя несколько лет, когда Зигмунд скрывался в доме Гундинга, мужа Зиглинды и своего противника. Отрывок, который я хочу послушать, – это рассказ Зиглинды о своей вынужденной свадьбе с Гундингом. В разгар свадебного торжества в зал входит старик. Оркестр играет тему Вальгаллы, одну из самых знаменитых в «Кольце». Старик-странник оказывается Одином, главным из богов, и отцом Зигмунда и Зиглинды. Он вонзает меч в ствол ясеня. Этот меч предназначен для Зигмунда. В конце акта Зигмунд вытаскивает меч, и брат с сестрой скрываются в лесу.

Сью: Когда знакомишься с историей вашей жизни, Стивен, то возникает впечатление, что смертный приговор, вынесенный вам, возродил вас к жизни, или, говоря другими словами, жизнь для вас стала самым главным.

Стивен: Первой реакцией была глубокая депрессия. Мне казалось, что болезнь моя очень быстро прогрессирует. Мне не хотелось ничего делать, не хотелось работать над диссертацией, потому что я не знал, успею ли ее закончить. Но затем дела пошли на лад. Болезнь перестала прогрессировать, и я опять принялся за работу, в частности, продолжал разрабатывать теорию возникновения Вселенной в результате Большого взрыва.

Сью: Вы даже сказали в одном интервью, что вы сейчас более счастливы, чем до болезни.

Стивен: Да, сейчас я более счастлив. До своей болезни я был очень утомлен жизнью. Но перспектива ранней смерти заставила меня понять, что жизнь – такая штука, ради которой стоит жить. Мы так много можем успеть сделать, каждый из