Маньчжурский гамбит. Том 7 - Павел Барчук

Русская колония — по крайней мере та её часть, которая при деньгах и власти, — увидела в моём загуле не позор, а вызов. Реванш. Один из них не согнулся под китайцами, а положил им на голову большой половой орган. Теперь соотечественники смотрели на меня не с осуждением, а с восхищением.

Каспе посидел ещё немного. Допил чай, поговорил о пустяках — о видах на весну, о ценах, о том, что даян снова скачет. Но я видел, что приезжал он не за этим. Не ради светской болтовни и не только чтобы простить мне счёт. Ювелир прощупывал. Приглядывался к князю Арсеньеву заново, по-другому. Как к человеку, с которым, пожалуй, стоит вести дела покрепче.

Оно и понятно. Вчера в глазах таких, как Каспе, я был просто удачливым выскочкой с лесопилкой, а сегодня — русский князь, который способен вытирать ноги о китайцев. То есть Каспе реально поверил в то, что это был этакий запланированный перформанс, а не банальная пьяная дурь.

Самое интересное, как оказалось, большую роль в том, что моя репутация укрепилась ещё больше, сыграл сам губернатор. Когда я плясал и пояснял всем присутствующим, что приём — редкостная срань, Бао вежливо подошёл, приобнял меня за плечо и лично проводил к выходу, запретив прислуге даже косо смотреть в мою сторону.

Русские расценили это как знак высочайшего расположения и уважения. Я же из рассказа ювелира понял совсем другое. Бао был вежлив не потому, что проглотил мою выходку. Ни черта подобного. Он сохранил собственное лицо, избежав скандала. Однако месть с его стороны непременно будет. Причём красивая месть, тонкая.

— Так вот, князь, — сказал Каспе на прощание, поднимаясь и застёгивая пальто. — Вы человек интересный. Очень интересный. Полагаю, нам с вами есть о чём потолковать. Не сегодня, разумеется, — вы, я вижу, нынче не в лучшей форме. Но на днях. Я пришлю приглашение.

— С удовольствием, Иосиф Александрович, — ответил ему, пожимая руку. — Потолкуем непременно.

Проводил гостя до крыльца. Каспе забрался в свой лаковый автомобиль, шофёр захлопнул дверцу, машина фыркнула и покатила к воротам. Я стоял, смотрел ей вслед и думал.

Русская колония-то в восторге. А вот губернатор Бао Гуйцин — навряд ли. Скандал скандалом, а его-то я задел напрямую. И вот с этим надо было что-то делать. Срочно. Пока обида свежая, пока он не наделал сгоряча глупостей, которые выйдут боком и мне, и всей общине.

К счастью, план у меня уже был. Созрел ещё по дороге из «Модерна», пока башка потихоньку прояснялась. План хороший, дерзкий, в лучших традициях Серёги Инженера. Оставалось только воплотить его в жизнь. И чем скорее — тем лучше. Куй железо, как говорится, пока горячо.

Машина Каспе скрылась за воротами. Я развернулся и рявкнул на весь двор:

— Пётр Иваныч! Иди сюда!

Селиванов возник рядом мгновенно, будто всё это время стоял за спиной.

— Слушаю, ваше сиятельство.

— Баню затопить. Немедленно. И приготовь мне свежую одежду, самую приличную, какая есть. — Я прикинул время. — Через час выезжаю.

— Куда ж вы опять, Павел Александрович? Вам бы отдохнуть, отоспаться… — начал было управляющий, но сразу осёкся под моим взглядом.

— К губернатору, Пётр. — Ответил я. — К губернатору. Есть у меня к его превосходительству один разговор. Очень важный. И очень срочный.

Глава 16

К Управлению КВЖД я подкатил уже в сумерках. Отмытый, выбритый, в свежем костюме — на сей раз, слава богу, без лаковых штиблет. Шаховская меня не видела, а сам я к ним больше не притронусь ни под каким предлогом.

Тимофей сидел рядом. Молчаливый, сосредоточенный, при полном арсенале. Он категорически отказался отпускать меня одного. Вариант, в котором сопровождением мог бы быть Гастон, пластун тоже отмел. Заявил — француз — парень не промах, но встреча с Бао слишком важна, чтобы доверять «его сиятельство» лягушатнику.

Порядок прохождения к губернатору был знакомый. Часовые у входа, вестибюль с посетителями, мраморная лестница с истёртым ковром, левое крыло, дубовые двери.

Только сегодня там стояли другие гвардейцы. Караул сменился.

Судя по тому, как они переглянулись, услышав мою фамилию, инструкции насчёт князя Арсеньева им дали вполне определённые.

— К его превосходительству нельзя, — отчеканил старший, заступая дорогу. — Приказано не пускать.

Ну да. Так я и думал. Бао, оскорблённый вчерашним, распорядился гнать меня в шею. Логично. Только вот меня такой расклад совершенно не устраивал.

— Вот как. — Я неторопливо оглядел гвардейца с ног до головы. — Приказано, значит. А ты, любезный, вот что взвесь. Я могу уйти тихо. А могу устроить прямо тут, у дверей его превосходительства, такое представление, что о нём напишут в завтрашней газете. Оно тебе надо?

Гвардеец смотрел на меня, и по его лицу было видно — верит каждому слову. Репутация буйного русского князя — дело известное.

— Кому потом за этот скандал прилетит? — вкрадчиво добавил я. — Уж точно не мне. А вот тебе, дружок, за то, что довёл дело до шума под самой губернаторской дверью, — очень даже может.

Караульный заколебался. Оно и понятно. Выбор перед ним стоял скверный: то ли ослушаться приказа и пустить незваного гостя, то ли исполнить приказ и получить безобразную сцену, за которую с него же первого и спросят.

Пару секунд он раздумывал. Потом всё же сдался — сунулся за дверь доложить. Так, мол, и так, ваше превосходительство, князь Арсеньев рвётся, грозится шумом.

Вернулся быстро. С кислой физиономией отступил в сторону.

— Его превосходительство примет вас.

А куда б он делся. Скандал под собственной дверью Бао нужен ещё меньше, чем нежеланный посетитель. Лучше уж принять меня тихо, в кабинете, с глазу на глаз, чем позволить голосить на весь этаж на потеху губернаторской канцелярии.

Створки открыли. Тимофей на этот раз по моему приказу остался в приёмной.

Я вошёл в кабинет. Бао тут же поднялся из-за стола, шагнул навстречу. Улыбнулся, склонил голову.

— Князь Арсеньев. Какая приятная неожиданность.

Всё было безупречно вежливо. Слова, поклон, жест радушного хозяина. Только вот меня этой безупречностью не обмануть.

Что-то неуловимо изменилось. Бао держался ровно, как всегда, но за этой ровностью появился холодок, которого прежде не было. Он смотрел приветливо, а глаза при этом оставались непроницаемыми и чуть-чуть, самую