2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

Петрову в год армейской службы. Даже родной брат не прислал ему ни одного письма. “Вообще, стиль того времени был такой: на всё начхать, письма писать глупо”[428], – замечал Петров. Однако писал же Валентин Петрович своей любимой Мухе? А она уезжала не на год и не в армию. “И вот Ильф прислал мне письмо, – продолжает Евгений Петров. – Я не помню содержания этого письма. Помню только, что написано оно было чрезвычайно элегантно и легко”.[429]

Ильф без Петрова

Свои ранние очерки, фельетоны, рассказы он подписывал просто И или Иф, хотя псевдоним Илья Ильф появился у него уже в 1920-м, в Одессе. Всё чаще и охотнее он будет использовать его с 1924-го, хотя и в это время иногда подписывается просто “А.” Немаловажный, И. Фальберг, И-Ф. Фамилия Файнзильберг трудно запоминается – и писатель выбрал псевдоним, составленный из первых букв имени и фамилии, но не скрывавший еврейского происхождения.

“Закройте дверь. Я скажу вам всю правду. Я родился в бедной еврейской семье и учился на медные деньги”[430], – писал Илья Ильф.

Отец служил в одесском отделении Сибирского банка. Семья была большая: жена и четверо сыновей. Старшие учились в коммерческом училище, будущий соавтор “Золотого теленка” – в училище ремесленном, Одесской школе ремесленных учеников[431]. Это был путь в квалифицированные рабочие. Училище окончил в 1913 году и за последующие годы успел сменить немало мест работы, список которых в разных источниках различается.

“Я испробовал много профессий и узнал стоимость многих вещей на земле. <…>

Я работал на строгальных станках, лепил глиняные головы в кукольной мастерской и писал письма для кухарок всего дома”.[432]

В годы Гражданской войны Иехиел-Лейб Файнзильберг на стороне красных, что понятно: большевики – интернационалисты, они не допустят еврейских погромов, запретят черную сотню, откроют еврейскому народу дорогу в правительство, недаром же в их руководстве Троцкий, Свердлов, Зиновьев, Каменев…

В 1920-м Ильф, как мы помним, выступает в “Коллективе поэтов”. “Мы полюбили его, но никак не могли определить, кто же он такой: поэт, прозаик, памфлетист, сатирик? Тогда еще не существовало понятия эссеист”[433], – вспоминал Валентин Катаев.

Не вызывает сомнений начитанность Ильфа. Он любил английскую и французскую литературу, особенно романы Чарльза Диккенса, ценил Стерна, Конан-Дойла, Флобера, Мопассана, Анатоля Франса. А еще Франсуа Вийона и Рабле[434]. Его подруга Тая Лишина вспоминала: “…мы впервые от Ильфа узнали о Стерне и Рабле, Франсуа Вийоне и Артюре Рембо, Саади и Омаре Хайяме, Домье, Гаварни, Федотове. Он приносил нам старые номера «Вестника иностранной литературы», читал понравившиеся страницы. Книги он любил самозабвенно, но берёг их не только для себя, а для того, чтобы о них можно было рассказать и дать прочесть другому”.[435]

“Он был до кончиков ногтей продуктом западной, главным образом французской культуры, ее новейшего искусства – живописи, скульптуры, поэзии, – писал Валентин Катаев. – Каким-то образом ему уже был известен Аполлинер, о котором мы (даже птицелов[436]) еще не имели понятия. Во всём его облике было нечто неистребимо западное”.[437]

В литературе русской ему нравился Владимир Маяковский и, что совершенно неожиданно, Николай Лесков. Автор “Запечатленного ангела” и “Очарованного странника” к тому времени был совершенно забыт массовым читателем. Но его ценили элита, литературные гурманы: Игорь Северянин, Алексей Ремизов, Марина Цветаева. Избрав Лескова своим любимым писателем, Илья Ильф, сам того не зная, оказался в этом узком кругу.

Еврей, получивший в детстве традиционное иудейское воспитание, он не только прекрасно ориентировался в европейской и русской литературе, но и принял систему ценностей, что сложилась в России. Однажды на собрание “Коллектива поэтов” пришел подросток лет тринадцати.[438] Прочитал свои стихи – все молчали. Потом кто-то из старших спросил мальчика, как он относится к Пушкину.

“Точного ответа мальчика не помню, – писала драматург и прозаик Нина Гернет, – но смысл был такой, что Пушкин кончился и нам не указ. И вдруг из темного угла, от окна, где сидел Ильф, раздался спокойный, ровный голос:

– Пошел вон”.[439]

Если Евгений Катаев мечтал стать музыкантом, а Валентин Катаев – писателем, то Ильф прежде всего читатель. Его мечты в голодные годы военного коммунизма скромны: “Неужели будет время, когда у меня в комнате будет гудеть раскаленная чугунная печь, на постели будет теплое шерстяное одеяло с густым ворсом, обязательно красное, и можно будет грызть толстую плитку шоколада и читать хороший роман?”[440]

В 1920-м Илья Арнольдович бедствовал, как почти все, рад был куску хлеба. Но вскоре дела его пошли на поправку. Ильф начал работать в Опродкомгубе – Одесской губернской особой военной комиссии по снабжению Красной армии продовольствием.[441] Да кем! Заведующим складом и бухгалтером. Там же некоторое время работали Константин Паустовский и оборотистый хозяин квартиры на улице Петра Великого Митя Ширмахер. Алёна (Елена) Яворская нашла в документации Опродкомгуба[442] знакомые многим читателям фамилии: Бендер, Берлага, Остен-Сакен (превратится у Ильфа и Петрова в Остен-Бакен). Именно Опродкомгуб Ильф вместе с Петровым-Катаевым опишут под названием “Геркулес”[443] в романе “Золотой теленок”.

Понимаю, почему так мало пишут о Катаеве-Петрове, но почему так мало пишут об Ильфе? Петров был экстравертом, экспансивным и горячим человеком, однако действовал всегда удивительно осмотрительно, осторожно, дальновидно. В его письмах и даже в записанных современниками высказываниях трудно найти какой-либо компромат. И был он таким с детства. Он как будто закрыт непроницаемым экраном или щитом. Другое дело – Ильф. Интроверт, который открывался далеко не всем людям, он оставил куда больше свидетельств о своей жизни. Его письма не стерильны, как у Петрова, часто откровенны. В них встречаются прямо-таки раблезианские сюжеты. Вот один из них.

Летом 1922 года Опродкомгуб отправил Ильфа на Хаджибейский лиман, в дом отдыха. Так случилось, что оказался там Илья Арнольдович чуть ли не единственным мужчиной. А женщин было много, да еще и полненьких – сотрудники Опродкомгуба отнюдь не голодали. О своих похождениях в санатории Ильф написал одесским знакомым, двум девушкам – Тае Лишиной и ее подруге Лиле:

“Нежные и удивительные!

Желание беременной женщины, чувство странное и неукротимое, овладело мною, моими внутренностями и помыслами. Это желание лизнуть кого-нибудь из тех, что ходят здесь обугленными и просоленными. <…>

Что же касается до семейного палладиума чистоты и невинности, то он утерян. <…> Всё дело в толстых женщинах, плохо и поспешно воспитанных на ускоренном Губувузе <…>. Истинному герою необходимо восхваление своих подвигов народом. Он требует