2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

Между нами и им лежала пропасть, которую он сам не склонен был перейти”.[462]

Но – перешел. Если верить Катаеву, Нарбут стал героем романтической истории и увел у Олеши девушку – Симу (Серафиму) Суок, которую Катаев называет “дружочком”. Так что отношения Катаева и Олеши с большим начальником были все-таки неформальными.

А Михаила Булгакова привел в “Гудок” его знакомый, журналист Арон Эрлих. Они с Михаилом Афанасьевичем работали вместе в литературном отделе (Лито) Главполитпросвета, вместе остались без работы.

Новое место раньше нашел Эрлих. Как-то возвращался он из роскошного ресторана на Петровских линиях, где столовались сотрудники “Гудка”. В Столешниковом увидел Булгакова: “Он шел мне навстречу в длинной, на доху похожей, мехом наружу шубе, в глубоко надвинутой на лоб шапке. <…> …многие прохожие останавливались и с любопытством смотрели ему вслед”.[463]

Безработный Булгаков перебивался тем, что сочинял очерки и фельетоны для столичных газет. Он начал уже писать “Белую гвардию”, но поиски хлеба насущного отнимали много времени.

“– Хотите у нас работать? – предложил Эрлих. – <…> Конечно, литературный правщик – это не ахти какое счастье. Но почему бы временно не пойти на это? Обработка корреспонденций не отнимет у вас слишком много сил, но даст верный, постоянный заработок и позволит по вечерам спокойно заниматься своим настоящим делом.

– Не возьмут.

– Почему вы так думаете?

– Пробовал, просился. Не берут.

– Приходите завтра к нам в редакцию. Посмотрим…”[464]

Булгакова взяли.

Сам же Эрлих писал заметки и фельетоны для “Гудка”. “Заметки эти хорошо оплачивались”, писал молодой журналист много, и его еженедельный заработок “достиг таких внушительных размеров”[465], что редактор Семён Борисович Урицкий предложил ему вступить в штат “Гудка”.

Помимо гонораров, сотрудники получали бесплатное питание. Кормили сначала в столовой, где подавали жидкий чай и жареную навагу. Тарелок не было, и рыбу выкладывали на лист газетной бумаги. Вскоре, однако, снабжение резко улучшилось. Вместо обедов в столовой сотрудникам начали выдавать талоны, по которым можно было поесть в том самом великолепном ресторане “Аврора” на Петровских линиях. Бизнес-ланч состоял из “густого и ароматного” супа-пюре нежно-розового оттенка – официант приносил его в алюминиевой кастрюльке и переливал содержимое половником в фарфоровую тарелку. На второе – настоящий английский бифштекс, “сыровато-розовый, сочный, с кровью”. На десерт – пломбир с персиками мельба в “затуманившейся от холода металлической чашечке”.[466] Это продолжалось до тех пор, пока “Гудок” не переехал во Дворец труда, где открылась собственная столовая.

В редакции “Гудка”

Когда Эрлих, Булгаков, Катаев и Олеша начинали работать в “Гудке”, редакция размещалась на Новой Басманной, 13, затем перебралась в Большой Чернышевский переулок (там же была и типография). В июле 1923-го[467] редакция переехала ближе к Устьинскому мосту в огромное здание бывшего Воспитательного дома. Здание был построено еще при Екатерине Великой на ее собственные деньги, на деньги магната Прокофия Демидова и замечательного русского просветителя Ивана Бецкого. Дом сохранился в московском пожаре 1812-го, при Николае I переименован в Московский Николаевский сиротский институт. Большевики сиротский институт закрыли, а здание переименовали во Дворец труда.

На современный взгляд, “Гудок” – типичная советская газета своего времени. В обычном номере четыре страницы – полосы. Иногда, в праздничных выпусках, полос шесть и даже восемь. Две всегда заняты официозом и сообщениями из-за границы: “Дневник Всесоюзной партийной конференции”, “Дела польские”, “Лицемерие империалистов”, “Среди углекопов Англии около 300 000 безработных”, “Китайцы хотят быть у себя хозяевами”… Непременно карикатуры на Остина Чемберлена и других “империалистов”: советский человек должен жить интересами мирового рабочего движения и знать о международном положении. Разговоров о “международном положении” столько, что в 1927-м Ильф и Петров включат в текст “Двенадцати стульев” такой эпизод (в сущности, вставной фельетон):

“…Гаврилин, сам не понимая почему, вдруг заговорил о международном положении. Он несколько раз пытался пустить свой доклад по трамвайным рельсам, но с ужасом замечал, что не может этого сделать. Слова сами по себе, против воли оратора, получались какие-то международные. После Чемберлена, которому Гаврилин уделил полчаса, на международную арену вышел американский сенатор Бора. Толпа обмякла. <…> Распалившийся Гаврилин нехорошо отозвался о румынских боярах и перешел на Муссолини. <…>

– Слово предоставляется главному инженеру, товарищу Треухову! – радостно возвестил Гаврилин. – Ну, говори, а то я совсем не то говорил, – добавил он шепотом.

Треухов хотел сказать многое. И про субботники, и про тяжелую работу, обо всём, что сделано и что можно еще сделать. А сделать можно много: можно освободить город от заразного привозного рынка, построить крытые стеклянные корпуса, можно построить постоянный мост вместо временного, ежегодно сносимого ледоходом, можно, наконец, осуществить проект постройки огромной мясохладобойни. Треухов открыл рот и, запинаясь, заговорил:

– Товарищи! Международное положение нашего государства…”[468]

Но до появления великого романа – еще несколько лет.

Булгаков, Олеша, Катаев пишут в основном для четвертой полосы “Гудка”, отведенной для материалов местных – московских и провинциальных. Здесь печатаются фельетоны и статьи, которые и сейчас интересно почитать. Здесь же размещаются объявления, расписание радиопрограмм (это первые годы общесоюзного радиовещания), театральные афиши, реклама новых песенников, самоучителей игры на гитаре и мандолине и даже брошюр о “половом вопросе”. Литературная жизнь также была сосредоточена на этой полосе. “Гудок” публиковал, например, главы из романов писателя-фантаста Александра Беляева “Голова профессора Доуэля” и “Властелин мира”.

Валентин Катаев писал для “Гудка” фельетоны в стихах и прозе. Иногда печатался под собственным именем, чаще – под псевдонимом Старик Собакин.[469] Сочинял Катаев-старший легко. “Он быстро написал стихотворный фельетон о козлике, которого вез начальник пути какой-то дороги в купе второго класса, подписался «Старик Собакин» и куда-то убежал”[470], – вспоминал Евгений Петров.

Булгаков начинал в “Гудке” не фельетонистом, но позже будет много писать для газеты, часто меняя псевдонимы. Иногда подписывался просто М. Б., или Мих. Б., или Михаил. Но придумывал и что-то оригинальное: Эмма Б, Олл-Райт и даже весьма рискованное – Г. П. Ухов. Сначала на это не обратили внимание. Но однажды в кабинет четвертой полосы ворвался “атлетически сложенный, лысый, бритый” человек, “фигурой и лицом” похожий на “старого матроса”. Это был заведующий редакцией Август Потоцкий. Польский аристократ по происхождению, но старый большевик, политкаторжанин. Он не оценил – или как раз правильно оценил – выходку Булгакова.

“– Ребята, вы сук-кины дети! – объявил он со своей обычной прямотой. – Ло́вите блох чёрт знает где, а что у вас под носом происходит, не видите.

– А что у нас