2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

Франции старинный замок, разобрал его на части и увез в США, Олеша откликнулся стихами, написанными явно под Маяковского. А сама история отдает, конечно, “Кентервильским привидением” Оскара Уайльда.

Хорошо быть привидением

Американец

По паспорту республиканец,

Но любит американец

Перед соседками

Похвастаться знаменитыми

Несуществующими предками.

Приятно американцу

Без роду и племени

Щегольнуть замком

Старинного времени![485]

Наконец, Олеша славил на страницах “Гудка” очередную годовщину революции – и тогда писал уже откровенную халтуру:

Вот он наш

Торжественнейший праздник!

День встает,

Знаменами горя…

Это – снова годовщина…

Здравствуй,

Здравствуй, годовщина Октября!

Ход толпы

Взволнованный и гибкий,

Музыки веселые клочки,

Фабзайчат

Курносые улыбки,

Мастеров

Суровые очки…[486]

И это – стихи автора “Зависти” и “Трех толстяков”!

Нередко Олеша брал в свои поездки Валентина Катаева, который признавался: завидовал успеху друга. В хорошем настроении Олеша рассказывал анекдоты и забавные истории. 21 июля 1924 года Михаил Булгаков записал в дневнике рассказ Олеши о Самаре, откуда тот только что вернулся:

“В Самаре два трамвая. На одном надпись: «Площадь Революции – тюрьма», на другом – «Площадь Советская – тюрьма». Что-то в этом роде. Словом, все дороги ведут в Рим! <…>

С Ол[ешей] все-таки интересно болтать. Он едок, остроумен”.[487]

Ильф на четвертой полосе

Ильф работал в “Гудке” с февраля 1923-го.

Катаев изложил историю поступления Ильфа в “Гудок” в своей манере – художественно и драматично.

“– А что он умеет? – спросил ответственный секретарь.

– Всё и ничего, – сказал я.

– Для железнодорожной газеты это маловато, – ответил ответственный секретарь, легендарный Август Потоцкий <…>. – Вы меня великодушно извините, – обратился он к другу, которого я привел к нему, – но как у вас насчет правописания? Умеете вы изложить свою мысль грамотно?

Лицо друга покрылось пятнами. Он был очень самолюбив. Но он сдержался и ответил, прищурившись:

– В принципе пишу без грамматических ошибок.

– Тогда мы берем вас правщиком, – сказал Август.

Быть правщиком значило приводить в годный для печати вид поступающие в редакцию малограмотные и страшно длинные письма рабочих-железнодорожников”.[488]

Но, по словам Арона Эрлиха, Ильфа сначала взяли вовсе не правщиком. Его взяли библиотекарем. Ильф “с первых же дней взялся за пересмотр книжного фонда и каталогизирование. <…> Некоторые книги возбуждали в нем особый интерес. Прислонившись к полкам, он надолго застывал, листая страницы”.[489]

Вообще-то писатели, работавшие в железнодорожной газете, собственно железными дорогами не интересовались. Материал для фельетонов они брали из редакционной почты, из сообщений рабкоров. Ильф, к удивлению других сотрудников, начал изучать специальную литературу, читать справочники – Илью Арнольдовича привлекал “новый интересный мир”. “Справочники, мемуары министров, старые иллюстрированные журналы времен англо-бурской войны или Севастопольской кампании – всё представлялось ему интересным, всюду он умел находить крупицы полезных сведений”[490], – вспоминал Арон Эрлих.

Любил наведываться Ильф на знаменитый в те годы книжный развал у Китайгородской стены, покупал комплекты дореволюционного журнала “Сатирикон”, книги Аркадия Аверченко и даже собрания лубочных картинок.[491] Не в этом ли собрании Ильф увидел известный лубок про Сима, Хама, Яфета, который потом включил в “Двенадцать стульев”? Одесситы Ильф и Петров вряд ли видели у себя на родине лубки, популярные в русской провинции.

В спальне отца Фёдора рядом с зеркалом висела “старинная народная картинка «Зерцало грешного», печатанная с медной доски и приятно раскрашенная рукой. <…> Лубок ясно показывал бренность всего земного. По верхнему его ряду шли четыре рисунка, подписанные славянской вязью, значительные и умиротворяющие душу: «Сим молитву деет, Хам пшеницу сеет, Яфет власть имеет. Смерть всем владеет». Смерть была с косою и песочными часами с крыльями. Она была сделана как бы из протезов и ортопедических частей и стояла, широко расставив ноги, на пустой холмистой земле”.[492]

Однажды понадобился фельетон для литературно-художественного приложения, и Катаев снова помог Ильфу: “У меня есть автор. Ручаюсь!”. Через два дня принес фельетон: “Отличная вещь! Я говорил!”.

Фамилия “Ильф” сотрудников удивила. Он только недавно начал работать в редакции, да к тому же был неразговорчив, его не успели запомнить.

“– Кто это Ильф?

– Библиотекарь. Наш. Из Одессы, – не без гордости пояснил Валентин Катаев”.[493]

Не прошло и месяца, как Ильфа перевели из библиотекарей в литобработчики четвертой полосы и “вручили пачку писем, вкривь и вкось исписанных чернильным карандашом”[494]. Очевидно, это вторая половина марта 1923-го.[495]

Ильф не только исправлял грамматические ошибки и сокращал пространные письма рабкоров, “придавая письму незатейливую форму небольшой газетной статейки”.[496] “Каждая сделанная им заметка для «Четвертой полосы» была художественной миниатюрой.[497] Однако газетной знаменитостью, как Олеша, Ильф не стал. Он в большинстве случаев не подписывался. Публикация выходила под фамилией или псевдонимом рабкора. Коллеги – Арон Эрлих, Михаил Штих – удивлялись его скромности: “Ильфа еще мало знают. <…> только гудковцы угадывают за этими пестрыми подписями подлинного автора” “блестящих фельетонных миниатюр”.[498]

Жить стало заметно легче: “Литературная работа в газете «Гудок» дает мне столько денег, что их достаточно для хорошей жизни в лучшем из городов”, – писал он невесте 29 марта 1923 года.

“Хорошая жизнь” – понятие, конечно, весьма относительное. Ильф по-прежнему жил в комнате-пенале с примусом и матрацем, в квартире без кухни. Да и позже, когда Ильф и Олеша с молодыми женами переехали в новую, тоже коммунальную, квартиру в Сретенском переулке, барской не была. Маруся Тарасенко, которая превратилась в Марию Николаевну Ильф, рассказывала дочери, как с Ольгой Суок, женой еще не разбогатевшего Юрия Олеши, они “замазывали тушью кожу под дырками на чулках (тогда носили черные), но, когда чулки перекручивались, предательски обнажалась белая кожа”, а у будущих знаменитых писателей была “одна пара приличных брюк на двоих”. Ольга и Мария приняли эти выходные брюки за тряпку и натерли ими пол.[499] И как только худой и высокий Ильф и невысокий коренастый Олеша могли носить одну пару брюк…

Но бедность продолжалась недолго. В 1926–1927-м Олеша приходил на работу уже “в новом костюмчике с короткими брюками и остроносыми ботинками”.[500] На фотографиях второй половины двадцатых оба одеты вполне прилично, позднее – даже хорошо, дорого.

“Ильф – немногословный, со слегка угловатым, но привлекательным лицом. Большие губы делали его похожим на негра.