Торжество маоизма. Мемуары хунвэйбина - Лян Сяошэн

в подвальном помещении, где одиноко обитал старик завхоз. Отец Ван Вэньци покончил с собой. Мать, испытавшая такое огромное потрясение, разбитая параличом, лежала на кане. Вся семья возненавидела его. Старший брат несколько раз хватался за кухонный нож, чтобы прикончить его за то, что довел отца до самоубийства. Он боялся, да и не имел права дальше оставаться в своем доме. И вот он неуверенно вышел из подвала, как дикий зверь, долго не видавший солнечного света, вылезает из берлоги.

Один из главарей хунвэйбинов спросил его:

– Ты своими глазами видел смерть отца, тяжело на душе? Ван Вэньци как нечто драгоценное держал в руках «Сборник цитат Мао Цзэдуна», делая вид, что читает его. Но присмотревшись к Ван Вэньци, я заметил совершенно отсутствующий взгляд, хотя он действительно был направлен на книгу, однако застыл в одном положении. Он был похож на уткнувшегося в книгу слепого.

Только услышав вопрос, он встрепенулся, убрал сборник цитат, закричал:

– Нет! Нет! Нет!.. – эта серия «нет» прозвучала на столь высокой ноте, что была похожа на вопль. Тон был настолько возмущенным, как будто вопрос оппонента безмерно оскорблял его.

За те несколько дней, что я не видел его, лицо Ван Вэньци побледнело, стало похоже на лист бумаги. Растрепанные волосы висели длинными космами. Людям он казался похожим на узника, сидящего в подземелье и отказывающегося от покаяния.

– Хорошо! Твой ответ хороший. Вполне достаточно одного слова. Требовался именно такой четкий ответ! Сообщаю тебе, что завтра ты сможешь надеть повязку хунвэйбина! – сказал ему тот главарь.

Я не ожидал, что это никак не отразится на его лице, у него не дрогнул ни один мускул. Люди не смогли уловить истинную работу его чувств.

– Я морально и по занимаемой мною позиции давно стал хунвэйбином, – сказал он и сел. Снова взял в руки цитатник Мао Цзэдуна, склонил к нему голову и стал молча читать.

– Твое такое прилежное изучение произведений председателя Мао должно стать примером для каждого нашего хунвэйбина, – сказал поощрительно главарь, тронутый таким ответом.

– Изучать произведения председателя Мао, слушаться председателя Мао, поступать согласно указаниям председателя Мао, стать солдатами председателя Мао! – ответил Ван Вэньци заученно, как твердят канонические книги буддийские монахи. При этом не шелохнулся, даже голову не поднял.

На следующий день на митинге, посвященном принятию присяги новыми боевыми соратниками хунвэйбинов, он, наконец, надел повязку. Вновь вступавшие в организацию хунвэйбины после того, как «старики» надевали им повязки, пожимали им руки и отходили. Только один Ван Вэньци, пожав руку надевшему ему повязку, тут же подошел к другому и тоже пожал руку. Потом он ходил по всему помосту и подавал руку всем «старикам»-хунвэйбинам. Во время рукопожатия говорил: «Бунт – дело правое, бунт – дело правое, бунт – дело правое»…

Сойдя с помоста, при встрече с каждым, у кого была повязка хунвэйбина, независимо от того, знал он этого человека или нет, он также неожиданно протягивал руку и каждому непременно говорил одно и то же: «Бунт – дело правое»… И делал это с совершенно серьезным видом. Многие, глядя на него, терялись в догадках, то ли он прикидывается, то ли все это всерьез.

Встретившись со мной, он еще больше напустил на себя важности и серьезности. Протянул руку с несколько надменным видом и как-то сдержанно, можно даже сказать – с позиции человека, занимающего очень высокое положение, провозгласил: «Бунт – дело правое!» Больше он не нашелся что сказать.

Я, съежившись от непонятного страха, пожал ему руку и сразу отпустил. И только ради того, чтобы что-то сказать, выдавил всего лишь одну избитую фразу: «Искренне поздравляю с вступлением в организацию хунвэйбинов».

С тех пор, как Ван Вэньци надел повязку хунвэйбина, он перестал быть подвальным привидением, большую часть светлого времени стал проводить наверху: действовать, «бунтовать».

Хотя оба мы стали хунвэйбинами, однако наши хорошие дружеские отношения, которые были раньше, не восстановились. Он относился ко мне равнодушно. А я тем не менее в глубине души жалел его. Я пытался сблизиться с ним, восстановить прошлые отношения, но он каждый раз своим равнодушием далеко отталкивал меня. Он знал, из-за чего ненавидит меня, а я – нет. Я занялся самоанализом, честно, положа руку на сердце, спросил себя, в чем же я виноват, но так и не нашел ответа. Позже я пригляделся к нему и постепенно проследил, что он отталкивает от себя не только меня одного, но и других людей. Похоже он возненавидел всех, и больше всего – своих соратников хунвэйбинов. Я даже стал подозревать, что он так настоятельно добивался вступления в хунвэйбины, так хотел надеть повязку хунвэйбина только ради того, чтобы открыто самовыразиться, чтобы чисто психологически получить ощущение равенства с каждым из них (включая, конечно, и меня). До тех пор, пока он не надел повязку хунвэйбина, он определенно чувствовал себя тяжело униженным. Когда же он почувствовал себя равным со всеми, он как только мог выражал свою радость.

Но что это была за радость? Какой ценой она досталась?

Однажды я, уединившись в классе, вырезал из восковки иероглифы для лозунгов, которые понадобятся на следующий день, и вдруг услышал звон разбитого стекла. Потом еще.

Удивленный этим, я пошел по коридору на эти звуки. Дойдя до конца коридора, я в последней классной комнате увидел Ван Вэньци. Он был один, держал в руке, поднятой над головой, ножку стула, готовый бросить ее в окно класса.

– Вэньци, что это ты делаешь? – подошел я к нему.

– Что делаю? – прищурил он глаза, косо глядя на меня, усмехнулся. – Бунт – дело правое!

__ Ты беспричинно бьешь стекло? – удивился я.

– Бью? Да, бью, пропади оно все пропадом! – В его душе, видать, давно накапливалась невыносимая тоска, которая искала выхода наружу. Толкнув меня ладонью и сцепив зубы, он продолжал выплескивать накипевшее. – Считай, что бью, ты можешь что-нибудь сделать со мной? Или кто-нибудь другой сможет? Вы уже немало разрушили, разве не так? Сколько вы разбили стекла? Сколько столов и стульев вы разнесли в прах? Кто разбил дверь в этой комнате? Вы! Не я! Говорю тебе честно, революция не устанавливала очередность, теперь пришла очередь наслаждаться мне! Разве я не надел это? – показал он на свою повязку хунвэйбина. – Отныне я никого не боюсь! Бунт – дело правое!..

Он с бешенством трахнул об пол ножку стула, которую держал над головой.

Раздался резкий треск.

Я стоял рядом с ним, понимая, что одному мне ни за что с ним не справиться, не остановить.

Цзынь! Цзынь!

Все стекла, какие еще были в этой