Игры Ариев. Книга четвертая - Андрей Снегов

назад я бы ни за что не согласился участвовать в таком. Отказался бы, плюнул Тульскому в лицо, ушел в лес один. А сейчас… Сейчас я сижу здесь и жду сигнала к атаке. Как будто это нормально. Как будто предавать союзников — это обычное дело.

— Росавский нам не союзник, — заметил Юрий. — У нас только пакт о ненападении. Формальность, которую можно нарушить в любой момент.

— Формальность, за которой стоят жизни, — парировал я. — Витомир доверял этому пакту. Верил, что мы не нападем. А мы…

Я не закончил фразу, потому что не мог подобрать слова, которые не звучали бы как самооправдание или обвинение.

Где-то в глубине леса ухнула сова — протяжно, тоскливо, словно оплакивая тех, кто должен был умереть этой ночью. Звук прокатился между деревьев и замер, растворившись в шелесте листвы. Я невольно поежился, чувствуя, как мурашки бегут по спине.

— Хватит философствовать, — резко сказал Юрий. — Мы все знаем, что это дерьмо. Но мы здесь не для того, чтобы быть благородными рыцарями из древних легенд. Мы здесь, чтобы выжить. И если для этого нужно предать Росавского — предадим. Убить — убьем. Сожрать заживо — сожрем. Таковы правила Игр.

В его словах была горькая правда, от которой я не мог отмахнуться. Юрий всегда был более прагматичным, чем мы со Святом. Он научился принимать реальность такой, какая она есть, не пытаясь искать высший смысл или моральное оправдание.

— Один за всех, — тихо произнес Свят, протягивая руку.

— И все за одного, — ответили мы с Юрием, накрывая его ладонь своими.

Тепло их рук успокаивало, напоминало, что я не одинок в этом безумии. Что рядом со мной братья по крови, которые пройдут со мной через любой ад. Может быть, мы шли неправедным путем, может быть, наши души были запятнаны кровью и предательством, но мы шли вместе, и это было единственное, что имело значение.

Рядом с нами в темноте притаились остальные кадеты — почти все боеспособные кадеты двух Крепостей. Две сотни убийц, готовых по первому сигналу броситься в атаку с мечами наперевес. Я чувствовал их присутствие через общий эмоциональный фон — нервное напряжение, нетерпение, страх, жажду боя. Все это смешивалось в единый коктейль, от которого голова шла кругом.

Тульский призвал даже хранителей Рунных камней — меня и Милослава Чердынского из двенадцатой Крепости. Того самого парня, которого я не убил в подвале после захвата, пощадил из каких-то непонятных мне самому соображений. Парень был предан Тульскому до мозга костей, готов умереть по его приказу. Интересно, пожалею ли я о своей милости или глупости?

На кон было поставлено все. Наши Крепости — восьмая и двенадцатая — остались практически без защиты, лишь с минимальными гарнизонами. Если кто-то нападет на них прямо сейчас, мы лишимся крова, запасов, всего, ради чего сражались. Но Тульский решил рискнуть, поставив на кон все наши достижения ради призрачного шанса захватить третью Крепость.

Мне было все равно. Такой сценарий выглядел для меня даже предпочтительнее, потому что вел к быстрому окончанию Игр. Я устал. Смертельно устал от этого бесконечного ада, от крови, от трупов, от необходимости убивать, чтобы жить. Я хотел, чтобы все это закончилось как можно скорее.

На башне Крепости мелькнул огонек факела — один раз, два, три. Условный сигнал. Сообщники на месте, готовы выполнить свою часть сделки. Ворота будут открыты, Рунный купол отключен. Путь свободен.

— Вперед! — скомандовал Тульский из темноты. — Быстро и тихо! Никаких криков, никаких громких звуков! Если кто-то поднимет шум — я лично перережу ему глотку!

Мы поднялись как один, превратившись из неподвижных теней в плотную движущуюся массу. Две сотни кадетов двинулись через открытое пространство к воротам Крепости. Наши шаги были почти беззвучными — за месяцы тренировок мы научились двигаться так же тихо, как призраки.

— Погнали! — прошептал Свят, и мы присоединились к общему потоку.

Я ожидал сигнала тревоги, который поднимет на ноги гарнизон, но он не прозвучал. Часовые на стенах — предатели или их сообщники — молчали, притворяясь, что ничего не видят. Или действительно не видели нас в кромешной тьме новолуния. Неоновый купол над Крепостью погас.

Земля под ногами была влажной и скользкой от вечерней росы. Ветви кустов цеплялась за ноги, замедляя движение. Где-то впереди плескалась вода во рву, окружавшем Крепость — черная, маслянистая, похожая на кровь Тварей.

Наконец мы достигли ворот и сгрудились у массивных дубовых створок, прижимаясь к холодному камню стен. Дыхание вырывалось обжигающими облачками пара, сердце колотилось как безумное. Адреналин бурлил в крови и требовал действия.

Мы ждали, затаив дыхание. Секунды тянулись как часы. Каждый удар сердца отдавался в висках. Я сжимал рукоять меча так сильно, что костяшки пальцев побелели, а в ладони впились края рукояти.

— Неужели снова ловушка? — взволнованно прошептал Свят.

— Вряд ли, — так же тихо возразил Юрий. — Они уже подняли бы тревогу. Зачем ждать, пока мы соберемся у ворот? Проще было бы расстрелять нас на открытом пространстве.

Его логика была железной, но мои нервы продолжали звенеть как натянутые струны. Каждая секунда промедления казалась вечностью.

Наконец раздался приглушенный скрип петель — их наверняка хорошо смазали животным жиром, чтобы звук не разносился по ночному лесу. Массивные створки медленно открылись, являя темный провал внешнего двора.

Толпа кадетов хлынула внутрь как вода через прорванную плотину. Молча, почти беззвучно, если не считать топот сотен ног по каменной мостовой. Я бежал вместе со всеми, увлекаемый общим потоком, чувствуя рядом Свята и Юрия.

Внешний двор был пуст. Ни единой души, ни единого часового. Только факелы в ржавых держателях на стенах трещали и коптили, отбрасывая пляшущие тени на древние камни. Их свет был тусклым и едва разгонял тьму.

Ворота во внутренний двор тоже были распахнуты настежь — словно нас ждали, словно настойчиво приглашали войти. Слишком легко. Гораздо легче, чем должно было быть.

Мы ворвались во внутренний двор, и даже тогда тревожный бой колокола или рев рога не прозвучали. На башне часовых тоже не было — только темные силуэты зубцов, вырисовывающиеся на фоне чуть менее темного неба.

Это был триумф предательства. Идеально спланированная операция, выполненная с хирургической точностью. Шкловский и Снятинский выполнили свою часть сделки безупречно.

Наши командиры во главе с Тульским ринулись к главной башне, где в верхних покоях спали Росавский и его командиры — ничего не подозревающие, беззащитные, обреченные.