История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

* * *

10 октября 1517 года к Леонардо да Винчи в его последнее пристанище, французский замок Кло-Люсе, прибыл с визитом кардинал Арагонский со своей свитой. Леонардо показал тетради с записями, которые вел всю жизнь, и три картины, которые считал ценными и поэтому привез с собой из Италии: Иоанна Крестителя, «Джоконду» и Мадонну с младенцем и Святой Анной.

Эта Мадонна, сегодня находящаяся в одном из запруженных коридоров Лувра, не давала мастеру покоя последние шесть лет жизни. Известны многочисленные наброски и варианты. Изображение Иисуса с матерью и бабушкой волновало Леонардо. Ему виделось в этом тройном портрете нечто нерешенное, и он упрямо искал разгадку, до самого конца. К сожалению, работа так и осталась незавершенной.

Леонардо да Винчи. Святая Анна с Мадонной и младенцем Христом

До Леонардо иконография этих трех персонажей подчинялась ряду строгих и скучных правил: безжизненные фигуры располагались вертикально или горизонтально. Но Леонардо этого было мало. Он хотел показать нежность Марии к сыну, нежность Анны к Марии и сложность чувств во взгляде Иисуса, обращенном к матери. В его картине вертикаль и горизонталь заменяются пирамидой, смотреть на которую почему-то приятно. Мальчик играет с ягненком, злосчастным символом грядущей жертвы, Мария пытается ласково взять сына на руки, чтобы он забыл о вещей игрушке и тем самым, возможно, изменил свою судьбу, а Анна, у которой дочь сидит на коленях, с любовью смотрит на обоих.

* * *

Я задаюсь вопросом, что хотел сказать Леонардо этой полной жизни композицией и утесами на заднем плане, кажется, заснеженными. Может, Иисус взглядом говорит матери, чтобы не волновалась, что он принял свое предназначение и что все превратности жизни, даже самые жестокие, следует встречать безмятежно. А может, наоборот, говорит, что нуждается в ней, что он уязвим и что есть опасные игры, в которые он не может играть один. Анна своей позой дает понять, что поддерживает дочь, что она якорь для нее, наклоняющейся к сыну в стремлении защитить его.

Философ Адриана Кавареро увидела в этом, так сказать, матрилинейном континууме потенциально бесконечный ряд наклонов и вызов прямоте, которую всем нам навязывают. Каменная застылость статичного вертикального дерева справа символизирует идеал мужественности, не позволяющей согнуться, даже ради любви. Ни от Кавареро, ни от меня не укрывается, что выбор художником именно склоненной материнской фигуры может отражать издревле существовавшее представление о самоотверженной, услужливой матери, которая всегда готова прийти на помощь. Но есть и другая версия: не исключено, что эта поза основывается не на инстинкте, приписываемом полу, а на этическом решении: выбрать исцеление, а не нанесение раны, мир, а не насилие. И значит, даже самое твердое дерево и самая остроконечная вершина могли бы склониться в порыве, который так занимал мысли Леонардо в последние годы жизни.

* * *

Когда я рассказываю Жауме о пятнах и моем тайном визите в поликлинику, он отвечает, что я направляю усилия в неправильное русло. Все мои проверки и походы к врачу призваны уничтожить неуверенность, а нужно, наоборот, принять ее. Несмотря на усилия, пот и самопожертвование, жизнь подразумевает риск. Жауме рассказывает о женщине – веснушчатой, как я, брюнетке, как я, такой бледной, что под кожей видны вены, – которая по малейшему поводу разражается рыданиями. Ее терзает страх, что в полночь к ней в дом ворвется убийца и перережет ей горло. Сначала ее тревожит любой шум. Скрип пола у кровати, шаги бессонного соседа сверху, звуки из ближайших квартир, слышимые сквозь тонкие стены. Она почти не спит, потому что после каждого шороха ощущает неодолимую потребность подойти к двери и посмотреть в глазок: нет ли там подстерегающего ее убийцы. Она столько раз за ночь вскакивает, что, считай, и не ложится. Поэтому однажды она решает до рассвета стоять у двери, припав к глазку, и таким образом истребить все сомнения. Но в глубине души она знает, что даже это не избавит ее от насильственной смерти. Хитрый психопат всегда может придумать, как пробраться в дом через террасу или спуститься на веревке по световой шахте и проникнуть в окно. Так что она проводит ночь без сна и совершенно не спасается от тревоги, а потом днем еле ходит, как зомби с уже перерезанным горлом.

Я и есть та зарезанная. «Почему ты так боишься убийцы, если сама себя убила?» Чтобы немного разрядить обстановку, Жауме предлагает мне спеть. Импровизирует что-то такое из области фламенко: «Ай-яй-яй, Мар, отключи свой радар, ай, Мар…» – выпевает он жалобным голосом, прихлопывая в ладоши. По его словам, юмор – мощный психологический инструмент, и мне его очень не хватает. «Всё Еврипид да Еврипид, сплошные трагедии… Тебе бы хорошую румбу вместо этих соплей!» И мы хором выводим: «Ай-яй-яй, Мар, однажды помрет, вот ведь кошмар, ай, Мар-р-р-р-р». Жауме сумел подбить меня, такую неуклюжую, лишенную всякого слуха и чувства ритма, на цыганские напевы, и я то и дело прыскаю, дружелюбно присматриваясь к собственной незначительности и легкости, которая, оказывается, может возникнуть вокруг меня.

– Запомни эту песню, – говорит он, провожая меня до двери. – Вы с детьми – биологические существа, подчиняющиеся законам жизни. Жизнь – тебе не враг, потому что никакой альтернативы нет.

Во время следующей поездки в Мадрид я мурлычу в поезде мелодию, которую мы придумали, и вспоминаю слова Жауме о биологической природе моего существования и существования Давида и Сары. Я никогда не думала о собственной материальности, отвергала ее, и теперь она мне мстит, и мимо меня с гипнотической настойчивостью проносятся тела. Тела моих детей, разумеется, а также тела всех тех, кого на протяжении истории карали по законам, которые никак нельзя назвать естественными – напротив, они результат самой что ни на есть искусственной жестокости. Политика разворачивает передо мной целую вереницу тел: тех, кто погиб в попытке добраться до земли, готовой приютить; тех, кто годами добивается права на заботу; тех, кто уничижается, превратившись в номер в листе ожидания. У матерей всегда были особые отношения с телами, потому что на нас ложится груз охранять их: гений домашнего очага несет ответственность за ребенка и именно поэтому понимает, что как раз ради него и должен перепилить решетки домашней темницы и ворваться в общественное пространство с силой инстинкта, который впечатали ему в каждую пору.

Помню, когда я была маленькой, по телевизору с пузатым экраном и горбатым верхом у нас в столовой показали, как десятки женщин в белых платках шагают со