История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

В 1970–1980-е, во время грязной войны и правления хунты, эскадроны смерти похитили и убили тысячи инакомыслящих молодых людей. Погибло, по приблизительным оценкам, около тридцати тысяч аргентинцев, а точное количество назвать не удастся, поскольку тела многих так и не смогли найти. И однажды группа матерей начала собираться на площади Мая в Буэнос-Айресе, там, где находится президентский дворец, и требовать правосудия. Эти женщины – плотницкий гвоздь на лацкане пиджака (по нему они вначале узнавали единомышленниц), белый покров на волосах – были Мадоннами, у которых украли младенца. Mater Dolorosa вновь явилась в мир, но ни Церкви, ни армии в таком виде она не нравилась. «Женщины с площади Мая искажают роль матери… Я не могу представить, чтобы Дева Мария кричала, сопротивлялась, полыхала ненавистью, когда ее сына, Господа нашего, вырвали у нее из рук», – сказал один капитан. А епископ выразился еще яснее: «Матери с площади Мая должны быть уничтожены».

Я хорошо помню фотографии детей, которые они вешали себе на шею: присутствие лиц делало еще более вопиющим отсутствие самих людей. Некоторые матери вырезали силуэты пропавших в натуральную величину и выходили с ними на площадь. Сложно даже вообразить, что кто-то при виде этих тел, которых больше нет, мог не испытать хотя бы толику сострадания. Но диктатура предпочла заклеймить матерей как сумасшедших, истеричек, эмоциональных террористок. Сама она использовала страх, чтобы оправдать перед аргентинским обществом свои насильственные методы, но другим не позволяла апеллировать к чувствам. Точнее, осуждались не эмоции как таковые, а только те, что не подпадали под контроль государства: боль и гнев, которыми матери плевали в лицо палачам.

Годы спустя после того, как отец объяснил мне, кто такие матери с площади Мая и что представляла собой аргентинская диктатура, война в Ираке пробудила мое политическое сознание, и тогда он тоже был рядом. За руку с отцом я вышла на улицу кричать: «Нет войне!», и это находило отклик на каждом углу наших городов, а после терактов, совершенных джихадистами на вокзале Аточа, мы отправились к штаб-квартире правящей партии, той самой, которая втянула нас в эту бессмысленную войну, и требовали, чтобы манипуляциям был положен конец, чтобы нам сказали, от чьих рук погибли сто девяносто два человека в мадридских поездах.

В те дни известная несчастная мать, Синди Шихан, напомнила мне матерей с площади Мая. Она объездила все Соединенные Штаты с пацифистскими выступлениями и фотографией своего сына Кейси, погибшего в первые дни войны в Ираке. Месяцами невозмутимо стояла перед Белым домом, повесив портрет Кейси на шею, чтобы всем было видно. Однажды она сказала очередному журналисту: «Меня часто изображают матерью, потерявшей ребенка. Я не потеряла Кейси. Я точно знаю, где он: в могиле в Вакавилле. И я точно знаю, кто его туда положил: Джордж Буш».

Эти слова разом переносят нас на поле, покрытое телами и пеплом, – это и есть война, – к сухим костям и стриженой шерсти, ко всему, что есть телесного и политического в материнстве. Шихан практиковала воплощенный активизм, который отрицает абстрактную рациональность и буквально вопиет о том, как политика отражается на всех наших детях.

Сперва общественное мнение обласкало Шихан как горюющую мать. Но мало-помалу ее начали критиковать, называть сумасшедшей радикалкой. В борьбе за мир Шихан преступила границу времени, приличествующего трауру, и вышла за рамки частной роли матери. Она отплакала свое на публике и должна была вернуться домой к остальным детям и мужу. В I веке Сенека написал матери послание, названное «Утешение к Гельвии», чтобы скрасить ей печаль от его изгнания на Корсику. Он дает очень четкие указания:

Тебе не пристало брать пример с тех женщин, чьему горю положила предел смерть. (Ты ведь знаешь таких, которые, облекшись в траур после смерти сыновей, носили его до самого конца.) Твоя жизнь всегда была доблестнее, чем у прочих, и требует от тебя большего: женское извинение не принимается от той, кто лишен всех женских недостатков… Ты никогда не стыдилась своей плодовитости…[25]

Сенека и часть общественного мнения в США XXI века имели в виду одно и то же: продолжай заниматься тем, что тебе положено, выращивай кости живых, забудь о костях мертвых и будь готова к тому, что однажды кто-то решит размозжить кости тех, о ком ты заботишься. Вот что такое материнство.

* * *

По эту сторону океана дела всегда обстояли примерно так же. Призывы не бередить раны и не индивидуализировать боль ради мнимого общественного примирения раздаются в политических дебатах с конца диктатуры. Однажды в разгар заседания в Конгрессе начинается бумажный дождь. Пожилая женщина смотрит на нас с балкона и запускает вниз листочки. Ее выводят. Я подбираю один. Это ксерокопия написанного от руки текста, в котором говорится, что ее отец, расстрелянный в Гражданскую войну, до сих пор лежит в каком-то овраге, а закон об исторической памяти не позволяет ей похоронить его по-человечески, чтобы приносить ему цветы и дать боли какое-то пространство.

Несколько депутатов, в том числе я, выходят из зала, чтобы догнать ее. Она стоит с палочкой у той двери, через которую ее вывели. Еле держится на ногах. «Я не хочу умирать, пока не похороню отца, – говорит она, – а мне уже недолго осталось». И я вспоминаю слова, которые в свое время произнес генеральный секретарь консервативной партии: «Надоели уже эти замшелые левые, вечно носятся с чьей-то там могилой». Думаю, ни он, ни кто бы ни было другой не осмелился бы заявить этой женщине, согбенной годами, что она не имеет права на тело отца, на зеленое спокойствие кладбища.

114 226 человек. Именно столько пропало в Испании в годы войны и диктатуры. Многие люди до сих пор, как сеньора с палочкой, разыскивают близких. Я пишу это спустя шесть лет после того случая, и недавно приняли новый закон об исторической памяти. На его обсуждении я вновь услышала набивший оскомину аргумент, мол, не надо бередить раны. И на сей раз ультраправые объединяются с консерваторами в стремлении навязать норму: какие раны следует забыть и кто обладает властью открывать их или закрывать.

В трагедии «Просительницы» Еврипид, следуя упорному стремлению дать голос матерям, составляет хор исключительно из них. Это матери, потерявшие сыновей, аргосских солдат, которые пали в войне с Фивами. Их даже похоронить не получается, поскольку фиванский царь присвоил тела как трофей. В отчаянии матери идут в Афины и просят царя Тесея помочь им вернуть трупы своих детей. Воодушевленный собственной матерью, Тесей соглашается и добивается успеха. Возвратившись, он вместе с горюющими матерями обмывает тела и готовит