История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

к педиатру – часть повседневности любого младенца. Температура, высыпания на коже, странный цвет и консистенция содержимого подгузника. В родительстве полно периодов бесконечного ожидания – в частности, в поликлинике: течение времени прерывается пунктиром кашля из закрытых, чтобы вирус не распространился, колясок, у которых сидят матери, собравшиеся словно для участия в конкурсе на самые крупные и темные мешки под глазами. Ближе к середине весны у Давида несколько дней не спадает температура. Народная мудрость гласит, что дети растут, когда температура у них выше тридцати семи. Я могла бы поклясться, что ресницы Давида длиннее с каждым днем, что они завиваются и стремительно тянутся к небу. На третьи сутки повышенной температуры мы с этими нахальными ресницами отправляемся к врачу.

Доктор внимательно осматривает Давида и замечает легкое воспаление в ухе: незначительный отит. Потом приподнимает моему сыну кофточку, чтобы послушать легкие, и видит светло-коричневое родимое пятно на груди, под левым соском. Для такого маленького тельца оно слишком большое; я заметила его, как только Давид появился на свет, но тогда не придала ему значения.

А тут на всякий случай спрашиваю, чтобы всё было под контролем:

– Ничего же страшного, что у него пятно?

– Нет, обычное родимое. Если оно одно, то не обращайте внимания. Или у него еще есть?

– Нет, – отвечаю я.

Одеваю Давида, и мы выходим из поликлиники с рецептом, который обещает вернуть ему здоровье за пару часов. И рецепт держит слово. Вечером температура спадает, и Давид отдыхает в колыбельке, не ведая, какое волнение вот-вот поглотит меня, лежащую рядом на кровати. Когда я уже почти засыпаю и у меня наконец расслабляются конечности и челюсть, слова педиатра о пятне возвращаются в форме кошмара. «Если оно одно, то не обращайте внимания». И все остальные «а если», от которых меня так предостерегал Жауме, бросаются в атаку. А если есть еще одно пятно, оставшееся незамеченным, спрятавшееся в складочке, в одном из бесчисленных закоулков новорожденного тела? А если сегодня пятна нет, а завтра оно появится? Или послезавтра, или в следующем месяце, или в любой из будущих дней рождения?

С тех пор как мои родственники увидели это пятно, они стараются подогнать его под какие-то гастрономические ассоциации. То оно похоже на длинную, с закругленными краями спаржу, вроде той, что выращивали предки моего отца в кастильских землях, то на батат, который я с восторгом поедала на День всех святых, когда моя бабушка устраивала праздник с печеными каштанами у себя на третьем этаже в районе Эйшампле. В конце концов они склоняются к менее элегическому, гораздо более реалистичному варианту: это жареная картошка, которую я без всякой меры поглощала во время беременности, но вынуждена была забыть, когда гинеколог забила тревогу по поводу моего веса. С древности существовало поверье: если беременной отчаянно хочется определенный фрукт или другую еду, и она в этот момент касается какой-то части своего тела, то силуэт соответствующего продукта отпечатывается на коже будущего ребенка. В давние времена не только дальние деревенские родственницы или старушки-соседки, пережившие войну, видели в этих пятнах «прихотки»; такие мудрецы, как Гиппократ, Аристотель и Блаженный Августин, тоже верили в их существование. В XVI веке немецкий врач Даниэль Зеннерт оставил несколько леденящих душу свидетельств о силе материнской фантазии: одна беременная, присутствовавшая при разделке свиной туши, родила ребенка с нёбом, разделенным надвое до самых ноздрей; другая, давая корм скотине, подверглась нападению гуся и побила его палкой, отчего тот охромел, в итоге у появившегося на свет младенца одна нога была точь-в-точь, как сломанная гусиная лапа.

Мне же, когда я впервые увидела пятно Давида, оно показалось похожим на остров. Длинный и узкий остров, с гостеприимным климатом и пологими берегами, как раз для такой матери, как я, затерявшейся в океане, словно щепка после кораблекрушения. Но в тот вечер, когда отит отступает, я вдруг начинаю опасаться, что тело моего сына – архипелаг, что мириады клочков суши усеивают его эпидермис, перламутровый от тепла центрального отопления. Наплевав на все указания психиатра, я встаю с кровати, чтобы в сотый раз проверить.

Через окно полная луна освещает одеяльце, которое я резко откидываю. Рассматривая мирно лежащего Давида, не замечающего грачей и сычей, рассевшихся на подоконнике, нахожу бесконечное количество пятен, раньше ускользавших от моего внимания. В считаные секунды луна окрашивается в кровавый оттенок, и я перестаю различать очертания, только что такие четкие. Дрожащей рукой хватаю телефон, включаю фонарик и, словно керосиновую лампу, подношу к Давиду. Но в глазах темнеет, сердцебиение бешено учащается, я чувствую, как меня щекочут полчища муравьев и как пар, поднимающийся из горячего, будто печь, подреберья, становится холодным потом при соприкосновении с моей ледяной кожей.

Когда я падаю на кровать, роняя телефон на пол, просыпается Томас и спрашивает, что случилось. Я, всхлипывая, пытаюсь объяснить ему, что на нашем сыне растет архипелаг и что ничего страшного, только если пятно одно. «Одно, понимаешь? Всего одно!» Томас подходит к колыбельке, укрывает и целует Давида, чтобы защитить от безумной матери, которая только что своим осмотром подвергла угрозе его невинность. «С ним всё в порядке, поверь мне, – говорит он. – Забудь об этом. У него нет никаких пятен и вообще ничего, он здоров. Тебе нужно сделать над собой усилие и выкинуть эти мысли из головы».

В XVII веке велась полемика между имажинационистами, считавшими, что фантазии матери могут изменить облик ребенка, и их противниками, анти-имажинационистами. Эрудит Лудовико Антонио Муратори широко осветил обе точки зрения в трактате «О силе человеческого воображения» и, хотя сам не придерживался ни одной из двух, признал, что воображение обладает поразительной мощью, особенно женское, «вследствие его живости и по иным причинам». Возможно, за этими научными дебатами скрывался страх перед способностью женщины зачинать и рожать, а также желание контролировать материнские мысли и поддерживать их чистоту. «Не подпускайте к себе подобных абсурдных явлений или мыслей и всеми способами избегайте ужасающих картин или грубых зрелищ», – писал по этому поводу Луис Вивес.

На протяжении беременности я всё время боялась, что тревога об исходе возымеет обратный эффект и мои страхи нанесут детям непоправимый вред. Уже когда пытаешься забеременеть, особенно если с этим есть проблемы, все только и твердят: чем больше волнуешься, чем больше изводишься, тем меньше шансов на успех. Никто будто бы не понимает, что такие комментарии приводят как раз к большему беспокойству. Помню, какой комок нервов представляла собой, когда думала, что мне нельзя думать, что я хочу забеременеть, если я хочу забеременеть; как увязала в психологической скороговорке и в результате не могла глаз сомкнуть.

И вот, пожалуйста: остров на туловище Давида, возможно, несмываемый след неконтролируемых накручиваний; вновь