История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

Томас берет на руки Сару, я – Давида, и мы ступаем на удивительно чистый, совсем не такой, как в летние месяцы, песок. Почти у кромки воды я торжественно разворачиваюсь, чтобы Давид оказался лицом к морю. Волны ревут от поднявшегося ветра, а у молов бьется пышная белая пена с крупными пузырями. Давид крепче прижимается ко мне, отводит взгляд от моря и разражается душераздирающим плачем. Думаю, он опасается, что стихия выйдет из берегов, нас поглотит хаос, и мы будем нестись туда-сюда вместе с волнами. Я целую его, поглаживаю, говорю мягким голосом, обнимаю изо всех сил и стараюсь внушить, что море – ему друг. Нужно убрать всякий страх из этого важнейшего момента, который останется в самой глубине его нервной ткани до конца жизни.

Век, в котором я родилась, был веком Великой войны и Освенцима, авангарда и поп-арта, великолепных кинозалов и озоновых дыр, ядерной энергии и оглушительных модемов, но также он был веком научного материнства. Эксперты через журналы о воспитании и книги с подробными указаниями диктовали, что́ нужно делать матери, если она не хочет стать виновницей всех бед своего ребенка, а следовательно, и человечества в целом. Психоанализ наделил матерей красноречивыми эпитетами, в зависимости от недостатков. Мать-холодильник – это та, кто желает удерживать ребенка рядом с собой всегда, словно безвольную куклу; мать-крокодил – напротив, деструктивная людоедка, чья любовь не знает границ. В середине века доктор Винникотт захотел в своей радиопередаче освободить британских матерей от этого груза. Идеальной матери не существует, сказал он им, нужно просто быть «достаточно хорошей матерью». По стране прокатился выдох облегчения, но счастье длилось недолго, поскольку, если добиться этого «достаточно» не получалось, если мать давала слабину, то психоз был неизбежен. Пока я стараюсь крепко держать Давида, на радиоволнах в каком-то временном измерении всё еще звучат слова престарелого психоаналитика, обращенные к сотням тысяч матерей, которые приникли к приемникам у себя на кухнях: «Если мать держит младенца под спинкой и под головой, не думая о нем как о едином целом, и встает за платком или еще чем-нибудь, головка отклоняется, и ребенок распадается надвое, на тело и голову; ребенок кричит и никогда этого не забывает. Самое ужасное, что они никогда ничего не забывают. Теперь абсолютно всё вокруг будет внушать этому ребенку недоверие».

Я должна держать Давида со всей твердостью, которой у меня нет, а нет ее у меня потому, что я знаю о невозможности обеспечивать ему ее вечно. Как мне объяснить это существу, которое едва научилось гулить и усматривает в морской волне апокалипсис? Как мне попросить у него прощения за всё, что будет и чего не будет? И самое главное, как признаться, что я не могу пообещать всегда быть рядом и держать его; что та, кто для него великанша, источник спокойствия, – на самом деле никто перед законами вселенной и стрелой времени, которая с каждой секундой приближает наше расставание? Это я возмущаю море так, что волны его ревут, хотела бы я сказать, но на самом деле его мощь создают удары хвоста той самой змеи, которая решает, когда нам умирать.

Всё колоссально в море, лежащем перед нами. Его недра скрывают тридцать триллионов тонн соли: хватит покрыть целый континент настолько толстым слоем, что нам никогда из него не выбраться. Но под пеной морской прячутся и невиданные чудеса, и одно из них отражает эту новую запутанную связку жизней, которая так меня тревожит. Кораллы, почти бессмертные создания, выстраивающие самые крупные колонии, какие только известны в живой природе, пестрые архитекторы океана, участвуют в теснейшем из когда-либо наблюдавшихся симбиозов. Без одноклеточных, вопиюще примитивных водорослей зооксантелл, которые коралл непрерывно встраивает в свое тело, он не может жить. Рифы с их радиальной симметрией, с отростками, похожими на веера, на пышные цветы, на полосатые мозги, на огромные трубчатые органы, не существовали бы, если бы крошечные водоросли и коралловые полипы не блюли взаимную зависимость и не находили в ней мир.

Мало-помалу с моей помощью Давид начинает посматривать на неизмеримую синь. Он вцепляется пальчиками в мое пальто, потом расслабляет их и с каждым разом всё дольше наблюдает за движением волн. Сара похрабрее, она воинственно разглядывает море, удобно устроившись на руках у папы. Некоторым кораллам, скрывающимся под этими бурными водами, десятки миллионов лет. Я согласилась бы прожить в симбиозе со своими детьми отрезок этой вечности. С тех пор как они родились, я всё время пытаюсь торговаться со смертью и Богом, в которого не верю. Иногда с удивлением слышу внутренний голос: «На восемьдесят лет я согласна, подписываюсь». Потом думаю, что зажралась, и снижаю до семидесяти. Но, занятая этими подсчетами, я вдруг понимаю, что мне всегда будет мало и разделение коралла и водоросли не может пройти безболезненно: их неизбежно разрубит меч.

Мало-помалу, пока я представляю колыхаемые океаном водоросли и коралловые полипы, с детьми на руках подражаю этому колыханию и смотрю на счастливое лицо Томаса, мы, все четверо, расслабляемся и радуемся обычному воскресенью у моря.

* * *

Атмосфера в чатах политических партий примерно такая же, как, должно быть, в преисподней. Какой-то пар поднимается от экранов смартфонов, туманит разум, будто порожден адским пламенем, ударяет по самооценке и убивает радость жизни и надежду. С тех пор как я занимаюсь институциональной политикой, один из моих рабочих инструментов – придуманный в России мессенджер, знаменитый защитой данных. Фракция решила создать чат на этой платформе из-за ее хитроумных методов шифрования: так можно быть уверенным, что никакой чужак не проникнет в переписку и не выцепит из нее ни слога. Однако туда легко проникает нечто иное: враждебность. Когда эйфория первых недель и вытекающая из нее внезапная приязнь между незнакомыми людьми заканчиваются, начинается распределение ролей, и некоторым достаются наименее благодарные. Созданные нами пространства для дебатов почти пустуют, способы участия депутатов в принятии важных решений показали свою несостоятельность, хотя мы едва успели ими воспользоваться. Настоящее сокровище в здании кортесов – информация, а вовсе не произведения искусства, подписанные знаменитыми фамилиями, и она куда неуловимее: ее гораздо легче спрятать, чем внушительные полотна. Вскоре становится понятно, что решения принимаются в кабинетах за закрытыми дверями и в барах, где рекой льется вино и все похлопывают друг друга по спинам, словом, царит мужское товарищество.

Я не моргнув глазом принимаю свою роль: оспаривать такой порядок вещей и быть той, кто вытаскивает из-за пазухи счеты и прикидывает, скольких женщин не хватает в президиуме и на заседаниях первой важности. Также я жалуюсь на черный фильтр, сквозь который не просачивается информация, из-за чего мы на своих рабочих